Другая отличительная черта прогрессивного движения -- умственное развитие народа, прямо вытекающее из его материального благосостояния. Потребность образования, без всяких понудительных мер, является у человека после того, как он обеспечен в своем существовании. Когда он сыт, одет и свободен, первым и естественным желанием его бывает нравственное улучшение жизни. Раб и нищий не думают о развитии своих умственных способностей по тому же закону, по которому заключенный в тюрьму не мечтает о великолепных и живописных местностях природы; ему нужны правильное физическое движение и чистый воздух, а не роскошные виды гор и долин. На этом же законе основывается поразительное тупоумие и апатия бедных народов, погруженных в такую тьму невежества, что состоянию животных можно позавидовать сравнительно с ними. Первые попытки действительного знания обнаруживаются в понимании окружающего мира. В знании не столько важен объем, сколько направление его. Сильное умственное образование отличается изобретательностью и оригинальным взглядом на вещи; лучше ошибочная оригинальность, чем никогда неошибающаяся рутина. Ум ясный, несдавленный нелепыми понятиями, привитыми к нему воспитанием или окружающей его средой, постоянно стремится к открытию новых истин и к применению их в самой жизни. Праздное созерцание и неприложимость идей так же противны мощному уму, как раболепие мысли перед внешним стеснением. Поэтому практическое направление в народном образовании доказывает его глубокую жизненность. Кроме того, хорошее умственное развитие требует равномерного распространения его среди общества. Знание, как воздух, должно быть достоянием всех и каждого; если же оно накопляется в одном сословии насчет других, когда общество походит на больное тело, в котором усиленный жар одного члена порождает усиленный холод всех других; тогда образование составляет одну из аристократических привилегий и производит нескольких деятелей в кругу бездеятельного и неподвижного большинства.
"Недеятельность, непредприимчивость, отсутствие желаний, как справедливо замечает Милль, вот препятствия, которые гораздо страшнее человеческому совершенствованию, чем какое бы то ни было фальшивое направление энергии; они-то, если существуют в массе, и составляют ту страшную силу, которую несколько энергических людей могут направить в какую угодно ложную сторону. Только эта сила и держит большую часть человечества в диком или полудиком состоянии".
Современные общества еще не нашли средства распределять поровну знание между своими членами, точно так же, как они не нашли возможности делать всех сытыми и одетыми. Этим обстоятельством объясняется та медленность, с которой человечество подвигается вперед. Для него и за него работает несколько гениальных единиц, а миллионы таких же сильных умов, затертые в рядах невежественной массы, остаются без всякого действия. Если б можно было хоть на несколько лет пробудить все силы какого-нибудь народа и указать им на плодотворную деятельность, тогда этот народ в один день сделал бы больше, чем он делает теперь в продолжение целого века... Из всего этого следует то, что лучшими средствами для прогресса служит социальное равновесие материальных и умственных сил, составляющих общество, т. е. такие начала, которых ни один народ еще не выработал для себя, в полном их составе. Для мечтателей, однако ж, остается то утешение, что человечество, как бы не колесило по разным окольным дорогам, но рано или поздно придет к этой цели, и если за тысячи лет своих страданий насладится, наконец, счастием, то оно может без особенной горечи оглянуться на пройденный им страдальческий путь.
Рассуждая о прогрессе, Милль, в числе условий его, ставит деспотическую власть правительства, цивилизующего дикое общество; он признает необходимость принудительной силы там, где еще нет сознания своих прав и обязанностей. "Дикий народ,-- говорит он,-- надо учить повиновению, но не таким способом, чтобы он превратился в народ рабов". Любопытно было бы знать, какой же есть способ учить повиновению так, чтоб не обратить ученика в олуха или раба? И где эта золотая середина, на которой деспотическое правительство должно остановиться в своем учении повиновению? Англия, например, начала в Индии с того, что жителей ее сперва обратила в рабов, а потом уже стала учить их повиновению. Способы этой педагогической деятельности очень хорошо известны самому Миллю: английские солдаты истребляли целые деревни непокорных индийцев и на вес золота продавали их черепы благовоспитанным лондонским лордам. Почти так же училась повиновению и Ирландия, с тем единственным различием, что здесь дикая сила тирании употребляла менее грубые средства, но зато более медленные и исподволь отравляющие нацию... Повиновение есть пассивное состояние, отрицающее всякое человеческое достоинство и неспособное понимать какое бы то не было учение. Научить можно только того, в ком возбуждено сознание, а сознание ни в каком случае не развивается от деспотических мер. Чтобы заставить, как отдельное лицо, так и целое общество, уважать закон и правительственную власть, надо показать их пользу и нравственное значение. Никто и никогда не станет уважать того, чего он не знает или не имеет причин любить, но никто, кроме сумасшедшего, не будет и сопротивляться тому, что для него хорошо и удобно. А для сумасшедших нет ни законов, ни правительств... Следовательно, повиновение никак не может входить, как особенный элемент, в состав цивилизующей силы народа, и Милль напрасно облекает деспота таким правом. Оно совершенно бесполезно и во всяком случае безнравственно.
Как бы то не было, но в нормальном состоянии общества, развивающего идею прогресса из самого себя, влияние общественной силы есть первое и главное влияние. Ему подчиняются политические учреждения, и от него они занимают свою прочность и доброкачественность! оно стоит неизмеримо выше всякого правительственного механизма, который сам по себе не может действовать. Общество, а не механизм, сообщает жизнь и движение всему социальному порядку. Оно контролирует органы исполнительной власти и дает ей честных и умных деятелей. Если -- общество негодное и раболепное, тогда самый лучший правительственный аппарат ничего не может сделать; напротив, самая плохая административная машина может превосходно работать, если общество хорошее и уважающее свободу, Поэтому -- действительная сила прогресса лежит в самом обществе, а не в той или другой форме правления.
Из всех политических форм Милль считает представительное правление самою лучшей формой. Как адвокат английской конституции, он видит в ней тот идеал устройства, в котором соединяются все достоинства современного гражданского порядка; правда, он не скрывает некоторых нелепостей этой идеальной системы, знает слабые стороны ее, которыми злоупотребляет господствующее сословие Англии, но в то же время думает, что пока нет другой политической доктрины, могущей дать лучшие практические результаты.
"Представительное устройство,-- говорит он,-- есть одно из удобнейших средств свести под одно знамя все лучшее, что есть в обществе по уму и честности, свести в одно место доблестнейших его членов и дать им большее значение, чем они имели бы при всякой другой организации, хотя и при всяком другом устройстве влияние таких людей есть источник всякого добра, какое только есть в правлении, и причина отсутствия в нем какого либо из зол. Чем большую сумму таких качеств общественный порядок какой-нибудь страны может организовать, чем лучше самая организация, тем лучше будет и правительство".
В теории это -- так, но на самом деле еще ни одна конституция не соединяла в себе таких благ -- и, может быть, к лучшему. Посредственность, как общий удел человеческих стремлений, преобладает в современных представительных собраниях. В английском парламенте, как это чувствует сам Милль, есть такие депутаты, которые посредством интриг и подкупов добиваются своих мест и которых невежество и тупое равнодушие к общественным интересам едва ли могли бы быть терпимы в какой-нибудь французской префектуре. Но положим, что конституционное собрание состоит из лучших людей страны, из цвета ума и честности всего населения, то и тогда оно не представляет достаточных гарантий для беспристрастного управления народом. Самый талантливый, образованный и честный человек не может уберечься от произвола и личного взгляда на вещи там, где оппозиция всякому злу не возбуждена в обществе; если он принадлежит к партии, то частные интересы делаются его исключительною целью; если он стоит по своим убеждениям вне всякого кружка и гораздо выше стремлений массы -- желания и действия его будут расходиться с потребностями большинства; одним словом, такой представительный орган народной воли может быть превосходным по идее, но неудобным на практике: тяготение власти будет перевешивать на сторону правительства, а известно, что хорошая конституция, в современном ее значении, основывается на полном равновесии всех ее составных элементов. Когда лучшие силы общества будут поглощены правительственной деятельностью, тогда самое общество лишится противодействующего начала и рискует потерять всякое влияние на ход управления. Это постоянно случалось с теми неудачными пародиями английской конституции, которые сочиняла Франции; за неимением общественной оппозиции и достойных представителей ее со стороны народа, центральная власть скоро переходила в руки правительственного сословия и от него доставалась одному лицу, располагавшему судьбой страны на всей воле султанской. Для конституционного правления, нежелающего сгнить в душной и тесной сфере корпорации, гораздо полезнее оставить побольше лучших деятелей вне всякой администрации и дать им возможность свободно заявлять свои мнения со стороны общества. Тогда народное мнение, следящее за действиями правительства, будет прозорливее. Иначе кто же будет контролировать и отстаивать права общества, когда весь его ум и честность перейдут на сторону центральной власти? Ришелье3 в своем "Политическом Завещании" сказал: "когда народ разжиреет, он начинает брыкаться". С народами это было редко, потому что разжиреть им не от чего, а с представительными сословиями случалось почти всегда, когда они вытягивали из народа все, что лучшего выработано им и на его счет. Поэтому мы убеждены, что, при общем уровне невежества и апатии народа, ему гораздо выгоднее управляться посредственным правительством, чем "гениальным". "Гениальное" непременно разжиреет и будет брыкаться.
Опыты конституционных правительств показали, что величайшая опасность для них заключается именно в перевесе сословных интересов над общественными. Вот что говорит об этом сам Милль:
"Вообще думают, что большая часть зол, присущих (представительной) монархии и аристократии, проистекает от этой причины, т. е. от преобладания сословных интересов над общественными. Интересы власти и аристократии, коллективные или личные каждого члена особо, обусловливаются на деле или в воображении Вельмож, образом действий, противоположным тому, какого требует благо народа. Выгода правительства, например, требует налагать на народ большие подати; выгода народа, напротив, платить как можно меньше, насколько это возможно, чтоб иметь притом хорошее управление. Интерес короли и аристократии требует, чтоб располагать народом с неограниченною властью, чтобы народ в своей жизни сообразовался с водою и склонностями правителей. Выгода народа, напротив, допускать в свою жизнь как можно менее вмешательства, именно столько, сколько действительно нужно для достижения правительству его законных целей. Выгода явная пли воображаемая исполнительной власти и вельмож состоит в том, чтобы не дозволять никаких суждений на их счет, по крайней мере в такой форме, которая может показаться им опасною для их власти или свободы их действий. Интерес народа, напротив, требует полной свободы суждений над каждым общественным деятелем и над каждою общественною мерою. Интерес господствующего класса в аристократии или аристократической монархии может заключаться в том, чтобы присвоить себе как можно более всякого рода привилегий, с целью или наполнить свои карманы народными деньгами, или просто, чтоб только возвыситься над народом, пли, что выходит то же самое, унизить его перед собою. Если народ недоволен (а неудовольствие при подобном образе правления очень возможно), то королю и аристократии выгоднее держать его на низкой степени просвещения, снять несогласия между его отдельными партиями и даже не допускать его до слишком большого материального благосостояния... Все сказанное принадлежит к категории чисто эгоистических интересов короля и аристократии; на практике применение этой системы ограничивается до известной степени страхом вызвать противодействие. Все это бывало, и многое еще существует и теперь -- там именно, где могущество исполнительной власти и аристократии поставило их выше общественного суда; да при таких условиях нет причины думать, чтоб господствующие элементы добровольно пожелали действовать иным образом.