Подобная своекорыстная система действий слишком очевидна в представительных монархиях и аристократиях, но напрасно некоторые думают что демократия от нее должна непременно быть изъята. Если мы будем под словом "демократия" разуметь то, что обыкновенно разумеют, то есть правление численного большинства, то весьма может случиться, что верховная власть будет действовать под влиянием частных или сословных интересов, заставляющих принять образ действий, несовместимый с общими выгодами всех граждан. Предположим, что большинство составляет белое племя, меньшинство черное, или наоборот: есть ли вероятность думать, чтобы большинство действовало одинаково справедливо в отношении к тому и другому? Предположим еще, что большинство католики, меньшинство протестанты, или большинство англичане, меньшинство ирландцы, и наоборот: опасность во всех этих случаях будет та же самая. Во всех странах есть большинство бедных и меньшинство, которое сравнительно можно назвать богатым. Эти два класса во многих случаях разделяет совершенная противоположность интересов. Мы предполагаем, что большинство достаточно развито, чтобы понять, что нет никакой выгоды ослаблять безопасность собственности и что ее идея ослабляется всяким актом произвольного захвата. По не явится ли другая значительная опасность; не наложат ли представители большинства слишком несоразмерной доли, а пожалуй, и все тяжести податей на владельцев так называемой наличной собственности и на получающих большие доходы? А сделав это, вдобавок к бессовестной раскладке налогов, не начнут ли еще и растрачивать доходов на то, что, по ни мнению, служит к благу рабочего класса?
Когда мы говорим ее интересе какой-либо корпорации или даже отдельного человека, как о причине, определяющей их действия,-- личный интерес, такой, каким бы его понимал беспристрастный человек, играет только самую незначительна роль в вопросе. Кольридж4 замечает, что не причина создает человека, а человек причину. Побуждение, вследствие которого человек решается или удерживается от чего-нибудь, зависит не столько от внешних обстоятельств, сколько от его внутренних качеств. Если вы хотите знать, какой именно интерес владеет человеком в данном случае, то вы должны знать образ его мыслей и чувств в обыкновенном состоянии. У каждого человека есть два рода побуждений: одни он старается удовлетворить, о других не заботится. Каждый человек имеет и корыстные и бескорыстные побуждения; эгоист, сверх того, вырос и привычке заботиться о своих личных интересах и пренебрегать чужими. У каждого ость ближайшие и далекие интересы; и недальновидный человеком мы называем того, кто думает только о близких, пренебрегая далеким; нет нужды, что простой расчет показывает ему важность последних в сравнении с первыми; если его ум привык исключительно останавливаться на том, что близко, то и решение будет в пользу близкого. Если человек бьет свою жену и детей, то напрасно мы будем убеждать его в том, что он будет счастливее, когда начнет жить о любви с ними. Он был бы счастливее, если б был на рода тех людей, которые могли бы так жить; но он но из таких людей, и по всем вероятиям ему уже слишком поздно сделаться таким. Наслаждение своеволием, удовлетворение своим свирепым наклонностям кажутся ему большим счастьем, чем любовь домашних, которою он будет наслаждаться после. Их счастье -- не его счастье, и он не думает об их любви. Его сосед, который заботится об этом, вероятно, счастливее его, но если б он убедился в этом, то, по всему вероятию, свирепствовал бы и ожесточался еще более. По-видимому, человек, который заботится о счастии своих ближних, своей страны, всего человеческого рода, счастливее того, кто об этом не думает, но какая польза проповедывать об этом человеку, пекущемуся только о своем покое и о своем кармане. Он не мог бы заботиться о других, если б и хотел. Это то же, что рассказывать гусенице, ползущей в траве, что для нее было бы лучше, если б она родилась орлом.
И то и другое зло, т. е., что человек свои личные выгоды предпочитает тем. которые должен разделить с другими, и свои прямые и близкие блага -- непрямым и отдаленным, как замечено повсюду, особенно резко проявляются, когда человек принимает участие во власти: власть вызывает и питает в нем эти свойства. Добившись ее, человек, или сословие людей, начинает видеть в своих отдельных интересах, личных или сословных, совершенно иную степень важности. Встречая себе поклонения от других, они и сами становятся самопоклонниками, и начинают видеть в себе значение во сто раз большее, чем другие лица и другие сословия общества; возможность легко приводить в исполнение свои желания притупляет в них способность видеть последствия, даже и в тех случаях, где дело касается их лично. Этим и объясняется вообще убеждение, основанное, впрочем, на всеобщем опыте, что власть портит людей, Всякий знает, что было бы безумием предполагать, чтобы частный человек, которого образ мыслей и действий мы знаем, приняв участие во власти, остался бы при том же образе мыслей и действий: в частной жизни все слабости человеческой природы сдерживаются каждым из окружающих его лиц, каждым обстоятельством; напротив, при участии во власти он будет иметь и обстоятельства и лица в своем распоряжении. Таким же безумием было бы питать подобные надежды и на какое-нибудь отдельное сословие -- будь это демос, или другое. Как бы это сословие ни было умеренно и благоразумно в виду сильнейшей стихии, но мы должны ожидать совершенной перемены, как только ему достанется наиболее сильная власть.
Правительство должно быть таково, каков народ, им управляемый, или каким он скоро будет. На, всякой ступени умственного развития, достигнутого уже обществом или его отдельным классом или которого они стремятся достигнуть, интересы, которыми они будут руководиться, думая исключительно о своей собственной пользе, будут почти всегда те, которые наиболее очевидны с первого взгляда и которые действуют в настоящих условиях. Только бескорыстная заботливость о пользах других, особенно будущих поколений, о пользах страны или всего человечества, будет ли эта заботливость основана на бессознательном или сознательном чувстве, заставляет общество добиваться отдаленных и пока еще скрытых благ... Можно смело рассчитывать на известную степень сознания и бескорыстных стремлений в обществе зрелом для представительного правления, но было бы смешно предполагать, чтобы они устояли против всякой благовидной лжи, стремящейся, в образе общего блага и безусловной правды, провести свои сословные интересы. Мы все знаем, какие благовидные предлоги можно при думать для прикрытия несправедливости, будто бы необходимой для блага массы. Мы знаем, что люди, во всех других отношениях неглупые и небесчестные, считали извинительным отречься от национального долга. Мы знаем многих, людей с умом и влиянием, которые думают, что все бремя общественных податей должно лежать на так называемой наличной собственности, т. е. на том капитале, который образуется из личных сбережений; мыслители эти полагают, вероятно, что люди, которых отцы и они сами проживали все получаемое ими, не должны ничего платить именно за такое прекрасное поведение.
Следовательно, в демократии, как и в других формах правления, наибольшие опасности кроются в зловещих интересах сословия, держащего высшую власть; эта опасность состоит в том, что законодательство и управление будут стремиться к осуществлению выгод господствующего сословия в ущерб целому обществу (достигнут ли цели или нет -- это другое дело). Поэтому при составлении конституции, первый вопрос: какими средствами предупредить это зло? (Размышл. о предст. правл., с. 107--116).
Это средство находит Милль в той уравновешивающей силе, которая соглашала бы частные выгоды с общими и не допускала бы перевеса ни одной из противодействующих сторон. Этой уравновешивающей силой, по мнению Милля, должно быть образованное меньшинство, "руководимое высшими побуждениями и дальновидными расчетами". Но мы уже заметили, что как бы ни были образованы и добросовестны отдельные личности правительства, они еще не представляют полного ручательства за сохранение общих народных интересов. С этим отчасти соглашается и сам Милль, когда он говорит, что власть изменяет индивидуальный характер, подчиняя его общему направлению политической системы... Поэтому настоящую точку опоры для хорошей конституции надо искать в самом обществе или, выражаясь яснее, в его социальной и умственной развитости. Прилагая этот принцип к британскому представительному правлению, мы находим в нем вопиющие нелепости рядом с великолепными гарантиями человеческой свободы. Прежде всего нас поражает экономическая несправедливость, примененная во всей ее силе к народу, обобранному до нитки аристократическим сословием. У народа нет собственной земли, а у аристократии ее так много, что совершенно от ее доброй воли зависит уморить голодом 18 миллионов бедного населения. "Но ведь вы свободны,-- говорят английские филантропы безземельным пролетариям,-- идите с вашей свободой, куда знаете, только не требуйте земли". И они предпочитают идти из свободной страны под покровительство американских рабовладельцев. Может ли политическая нравственность допустить такое явление, если б народная воля, как думает Милль, руководила английским правительством? Могут ли такие партии, как английские пролетарии, живущие чуть не из милости на аристократической земле, принимать участие в деле управления? У них нет для этого ни особенного желания, не материальной и умственной возможности. Их голоса не слышно в парламенте, который состоит из людей, более или менее заинтересованных именно в том, чтобы парии не попросили себе земли или прибавки заработной платы. Почтенные лорды отлично понимают, что с той минуты, как народ завоюет себе земельную собственность, влияние их на конституцию исчезнет, и потому они так глухи к этому требованию. Но мы уже сказали, что бедность и невежество идут рядом, и английский народ в этом отношении представляет самый очевидный пример. Правительство не мешало ему учиться; свобода мысли, слова и совести, свобода ассоциаций и предприимчивости всегда благоприятствовали образованию Англии, а между тем общий уровень его стоит там гораздо ниже, чем в какой-нибудь Пруссии. Где же тут гарантия против сословного преобладания, когда несколько миллионов людей не только не имеют своих представителей в парламенте, но не имеют и собственного мнения? При таком социальном устройстве олигархия есть неизбежное зло, будет ли эта олигархия наследственная или денежная, это решительно все равно.
Мы знаем, что у нас есть много приверженцев английской конституции, которая, разумеется, при всех ее несообразностях, неизмеримо лучше японской автократии: эти приверженцы, обыкновенно, любят указывать на общественное мнение, как на ultima ratio {предел ясности (лат.). } всех благодеяний представительного правления. К сожалению, они не видят за громкой фразой самого дела. Общественное мнение противодействует злоупотреблениям правительства только тогда, когда в этом мнении есть достаточно силы не только думать, но и делать... Никакая гласность не поможет произволу, если общество смотрит на него равнодушно или даже с некоторою сыновнею нежностью. В характере английского народа есть прекрасная черта -- не гоняться за официальными местами, не искать отличий там, где на самом деле ожидает унижение; этот народ питает глубокую антипатию к увеличению бюрократии и правительственных должностей, но в то же время он привык с гордостью и самодовольством относиться к своей аристократии. Этот дикий блеск и эта роскошь, купленные ценой продолжительных народных страданий, ослепляют массу, и она поклоняется тому же кумиру, который гнет ее в дугу. От такого мнения немного выиграет общий интерес страны. Притом общественное мнение, при безгласности народа, принадлежит одному господствующему сословию. Оно дает тон и направление всей стране; оно имеет средства защитить свой образ мыслей и навязать его обществу; оно всегда сумеет уверить, что ею идея -- самые справедливые, гуманные, его действия -- самые благородные, и если мало простых доводов, то оно может подтвердить свое мнение более действительными аргументами, вроде тех, какие Пальмерстон употреблял против беспокойных работников Ланкашира и Манчестера. Сквозь такое мнение еще нельзя видеть всех желаний и требований страны. Оно выгодно для тех, кто его фабрикует, а не для целого общества; но скорее вводит в заблуждение, чем наводит на истину...
ПРИМЕЧАНИЯ
Печатается по изд.: Сочинения Г. В. Благосветлова. Спб., 1882, с. 143--157.
1 Милль Джон Стюарт (1806--1873) -- английский общественный деятель, философ, экономист, стоявший на позициях буржуазного реформизма.