Меня покоробило.
Вошли. В келье так темно, что надо было пробираться ощупью. Проэстос, чтобы не споткнуться, приказал открыть настежь двери; свет ворвался и только тогда я мог рассмотреть печальное помещение больницы. Представьте себе длинный и узкий коридор, по обе стороны которого пробиты маленькие окна с железными решётками, а за этими решётками в непроницаемой тьме сидят заключенные. Подле окон находятся постоянно замкнутые двери, чрез которые впускают больных за решетку, а в углу устроено помещение для сторожа. В келье холодно и сыро. Из ближайшего к двери окна раздавался мучительный крик. Я заглянул в решетку и разглядел фигуру болгарина. Он был совершенно гол и дрожал от холода (дело было в декабре) Посиневшее тело его судорожно коробилось и жалось к решетке, слёзы текли градом, и он, то с мольбой, то с угрозой просил хлеба, жаловался, что умирает с голоду. Сторож молчал, сидел спокойно на обрубке дерева и не обращал внимание на эти крики.
– Отчего ж не дают ему есть? спросил я.
– Его никогда не накормишь, – ответил проэстос, – он на том и помешался, что умирает с голоду.
– Хлеба! – кричал болгарин, Ради Христа, сжальтесь отцы! Три дня не ел ничего…
– Дай ему, отче!
Сторож нехотя ушёл в свою комнатку, вынес оттуда зачерствелый ломоть и сунул его за решетку. Болгарин мгновенно смолк, попросил благословение у проэстоса и с жадностью стал глотать этот сухарь, смачивая его слёзами… Тяжело было смотреть на эти муки. «Сумасшедший ли он?» подумал я невольно, глядя на исхудалое лицо страдальца, в котором проглядывало что-то доброе, симпатичное. «А может быть он был полным аскетом и изнуряя себя постоянным голодом, наконец помешался на этой мысли?…»
– Почему он без одежды? спросил я опять. Посмотрите, он весь посинел от холода, ведь теперь зима.
– Да разве он чувствует что нибудь?… ответил проэстос, – ведь он сумасшедший. Да бросьте его! Вот посмотрите-ка лучше на этого монаха.
Я заглянул в другое окно и впотьмах разглядел седую фигуру старика едва прикрытого изодранным рубищем. Он тихо молился, перебирая, вместо четок, тяжёлые цепи, которыми был прикован к потолку. Крики болгарина, по-видимому, его нисколько не тревожили; вероятно больные уже успели свыкнуться с ними.