– Вот уж восемь лет на цепи сидит, промолвил проэстос.

– За что же?

– Сумасшедший!

Третий больной спал, связанный по рукам и ногам.

– Вероятно ваши сумасшедшие очень буйствуют, что вы их держите в таком заключении.

– Конечно! С ними теперь что ни сделай, не поймут ничего, будто и не люди… Пойдёмте-ка отсюда на воздух, здесь душно что то!… проговорил проэстос и вывел меня из кельи.

– Анафема! крикнул вслед ему болгарин, но проэстос только улыбнулся и обратившись ко мне сказал: «ну, теперь сами видите, что сумасшедший?…»

– Вижу! – отвечал я.

Грустное впечатление произвела на меня эта прогулка и долго ещё в ушах моих отдавались эти тяжелые вопли и проклятие болгарина.

Недалеко от этой кельи стоит другая, где помещаются прокаженные. Это те несчастные, которые ещё в мире, получив заразу и отринутые обществом, решились остальные дни своей отравленной жизни провести в уединении и молитве на пустынном Афоне. Келья их стоит в глуши непроходимой, в стороне от всех дорог и местные жители далеко обходят ту келью, боясь заразы. Пищу им носят монахи из Ивера и оставляют на условленном месте, откуда ее берут уже сами больные. Как живут там эти пустынники и сколько их – не знаю, но вероятно доля их на Афоне слишком незавидная, безотрадная…