Буржуа былъ блѣдный юноша, мальчикъ лѣтъ семнадцати, въ поношенномъ платьѣ, но съ высокимъ воротникомъ и яркимъ галстухомъ -- роскошь бѣдняковъ. Онъ дрожалъ отъ страха, показывая свои жалкія тонкія и малокровныя руки, руки писца, запертаго въ солнечные часы въ темной конторѣ. Онъ плакалъ, оправдываясь несвязными словами, и смотря на серпетки остановившимися отъ ужаса глазами точно его гипнотизировала холодная сталъ. Онъ шелъ изъ конторы... Засидѣлся... Сводили балансъ.
-- Я зарабатываю двѣ пезеты, сеньоры... двѣ пезеты. Не бейте меня... я иду домой; мать ждетъ меня... ааай...
Это былъ крикъ боли, страха, отчаянія, взволновавшій всю улицу, и юноша упалъ навзничь на землю.
Хуанонъ и Ферминъ, содрогаясь отъ ужаса, подбѣжали къ группѣ и увидѣли въ центрѣ ея мальчика, лежащаго головой въ черной лужѣ, которая все увеличивалась. Horи его вздрагивали въ конвульсіяхъ агоніи. Серпетка раскроила ему голову, пробивъ кости.
Звѣри, видимо, были удовлетворены своимъ дѣломъ.
-- Смотри-ка, -- сказалъ одинъ.-- Выученикъ буржуевъ! Дохнетъ, какъ цыпленокъ... Придетъ очередь и учителямъ.
Хуанонъ разразился проклятіями. Это все, что они умѣютъ дѣлать? Трусы! Проходили мимо собраній, гдѣ были богачи, настоящіе враги, не посмѣвъ поднятъ голоса, боясь разбить стекла, бывшія ихъ единственной защитой. Они годны только на то, чтобы убитъ ребенка, такого же рабочаго, какъ они, бѣднаго конторщика, зарабатывавшаго двѣ пезеты и, можетъ быть, содержавшаго свою мать.
Ферминъ боялся, чтобы атлетъ не бросился съ навахой на своихъ товарищей.
-- Куда пойдешь съ такими скотами! -- рычалъ Хуанонъ.-- Далъ бы Богъ и дьяволъ, чтобы насъ всѣхъ схватили и вздернули. И меня перваго за глупость; за то, что повѣрилъ, что они годны на что-нибудь.
Несчастный малый удалился, желая избѣжать стычки съ своими свирѣпыми товарищами. Тѣ тоже разошлись, точно слова великана вернули имъ разсудокъ.