Рафаэль болѣе не возвращался. Онъ бѣжалъ отъ того, чтобы демонъ не столкнулъ его съ Маріей де-ла-Луцъ. При видѣ ея, онъ могъ бы убить ее, или залиться слезами, какъ дитя.
Изрѣдка, къ сеньору Фермину приходила какая-нибудь старая гитана, или мальчикъ изъ тѣхъ, что продаютъ въ кафе и казино табакъ.
-- Дѣдушка, это вамъ... Отъ Рафаэля.
Это были деньги, посылаемыя контрабандистомъ, и старикъ молча передавалъ ихъ дочери. Парень никогда не показывался. Отъ времени до времени онъ появлялся въ Хересѣ и этого достаточно было, чтобы Козелъ и другіе приспѣшники покойнаго Дюпона прятались по своимъ домамъ, избѣгая показываться въ тавернахъ и кофейняхъ, посѣщаемыхъ контрабандистомъ.
Сеньоръ Ферминъ жилъ изо дня въ день, безразличный ко всему окружающему и къ тому, что говорили о немъ.
Однажды, скорбная тишина въ городѣ вывела его на нѣсколько часовъ изъ его оцѣпенѣнія. Должны были повѣсить пятерыхъ человѣкъ за нападеніе на Хересъ. Процессъ велся быстро: наказаніе было необходимо, чтобы "порядочные люди" успокоились.
Вступленіе мятежныхъ рабочихъ въ городъ превратилось, съ теченіемъ времени, въ полную ужасовъ революцію. Страхъ сдѣлалъ всѣхъ безопасными. Люди, видѣвшіе, какъ забастовщики проходили безъ всякихъ враждебныхъ намѣреній мимо домовъ богачей, молча соглашались на неслыханно-жестокое наказаніе.
Говорили о двухъ убитыхъ въ эту ночь, соединяя смерть пьянаго сеньора съ убійствомъ несчастнаго писца. Ферминъ Монтенегро преслѣдовался за убійство, процессъ его велся отдѣльно, но общество ничего не теряло, преувеличивая событія и возлагая однимъ убитымъ больше на счетъ революціонеровъ.
Многіе были приговорены къ заключенію въ крѣпости. Судъ съ устрашающей щедростью расточалъ казни несчастному стаду, которое, казалось, съ изумленіемъ спрашивало себя, что такое оно сдѣлало въ ту ночь. Изъ приговоренныхъ къ смерти, двое были убійцами молодого писца, трое остальныхъ шли на казнь въ качествѣ опасныхъ, за то, что говорили, угрожали, за то, что гордо думали, что имѣютъ право на долю счастья въ мірѣ.
Многіе лукаво подмигивали глазами, узнавъ, что Мадриленьо, иниціаторъ похода на городъ, приговаривается только къ заключенію въ крѣпости на нѣсколько лѣтъ. Хуанонъ и его товарищъ эль-де-Требухенья покорно ожидали послѣдней минуты. Они не хотѣли жить, жизнь была имъ противна послѣ горькихъ разочарованій этой знаменитой ночи. Маэстрико ходилъ съ удивленіемъ, застывшимъ въ его кроткихъ, дѣвичьихъ глазахъ, точно отказываясь вѣрить въ людскую злобу. Жизнь его была нужна потому что онъ опасное существо, потому что онъ мечтаетъ объ утопіи, о томъ, чтобы знаніе перешло отъ немногихъ къ огромной массѣ несчастныхъ, какъ орудіе искупленія! И безсознательно поэтическій умъ его, заключенный въ грубую оболочку, воспламенялся огнемъ вѣры и утѣшался въ тоскѣ своихъ послѣднихъ минутъ надеждой на то, что другіе идутъ за нимъ, толкая, какъ онъ говорилъ, и что эти другіе въ концѣ концовъ, опрокинутъ все силой своей массы, какъ капли воды образуютъ наводненіе. Ихъ убивали потому, что ихъ было мало. Когда-нибудь ихъ будетъ столько, что сильные, уставъ убивать, устрашенные огромностью своей кровавой задачи, падутъ духомъ и сдадутся, побѣжденные.