— Я должен добавить, что жизнь забавно мстит тем, кто пытается освободиться от гнета ее велений. В то время, как Петрарка воспевал Лауру — своего «сладостного врага», жалуясь на ее пренебрежение к нему я на ее супружескую верность мужу, сам он поддерживал «материальную» связь с женщиной из Авиньона, от которой имел двух детей, — Хуана и Франциску.
После того, как автомобиль Розауры, поднявшись по косогору, стал спускаться, наши путешественники потеряли из виду долину Роны. Другая долина расстилалась теперь перед ними — с маленькими городишками, прислонившимися к подножию холмов, на которых еще сохранялись развалины замков. В глубине, загораживая б?льшую часть горизонта, виднелась громадная пирамида.
— Теперь открыли новую Лауру, — продолжал Борха, — Лауру, невидимому, более правдоподобную, чем замужняя дама с девятью детьми. Аббат из семьи Сад пустил в ход рассказ, будто Лаура была из его родни. Другие думают, что возлюбленной поэта была Лаура де-Бо, жившая в замке близ Воклюза, Она оставалась незамужней, и ее литературные вкусы, романтическая фигура лучше согласуются с поэтом. Лаура де-Новес умерла от чумы, унесшей столько жертв в папском городе. Лаура де-Бо, молодая, хрупкого здоровья, умерла от чахотки, в отсутствие своего певца. Но та ли была Лаурой или другая, мы можем быть лишь благодарны поэту за его любовные канцоны и сонеты.
Его домик близ речки Соржес, наполненный книгами и воспоминаниями о классическом Риме, находится у подножия скалистого холма. Много раз поэт покидал это свое уединение. Когда Риенци основал римскую республику, Петрарка в полном восторге предпринял путешествие, чтобы присоединиться к трибуну. Но добравшись до Рима, он узнал о поражении Риенци и о его бегстве. Он должен был остановиться в Парме. Другое, еще более ужасное, известие настигло его в пути: Лаура умерла.
Он вернулся в Воклюз, чтобы любить призрак. От всего, что его окружало, — от скал, деревьев и журчанья вод, возникали образы и воспоминания и выходили к нему навстречу, как печальные друзья. Он снова покинул свой домик в тот день, когда, прогуливаясь по берегу Соржес, увидел приехавшего к нему посланца римского Сената.
Древний город желал увенчать его в Капитолии с несколько театральной пышностью, которая напоминала бы древние римские триумфы. Это великое посвящение имело в виду в большей степени политического деятеля, красноречивого патриота, сторонника объединения Италии, чем поэта.
А поэта прославляли за наиболее забытую в настоящее время часть его творчества. Ему рукоплескали за его латинские поэмы и в особенности за его поэму «Африка», написанную по-латински. А на его итальянские стихотворения, — такие искренно-страстные, которые кажутся нам написанными современным лириком, тогда смотрели как на ребяческую забаву ученого, как на суетную игру его воображения. Это доказывает непостоянство литературных суждений. Люди его времени никогда не верили в существование Лауры: для них она была вымышленным существом, которому Петрарка посвящал гимны чисто «духовной любви».
Автомобиль несся теперь по берегу ясной маленькой речки зеленого цвета. Вскоре речка стала извиваться между домами местечка Воклюз. Шум незримого водопада поднимался из глубины источника, соединяясь с шопотом высокоствольной листвы, качающейся под дуновением ветерка.
Автомобиль остановился у дверей ресторанчика на открытом воздухе, между дорогой и берегом. На этой узенькой полоске земли с садовыми беседками, столами и стульями виднелась при входе хвастливая надпись: «Сад Петрарки».
Розаура и Клаудио вышли из автомобиля и пошли по тропинке между кустарниками. Здесь начинался подъем к водопаду Воклюз. Кругом были тень и безмолвие. Борха восхищался этим тысячелетним полумраком. Они сели на камень, но с некоторой опаской, — неловкий шаг, сдвиг камня — и они могли очутиться в водной пучине. Розаура села позади своего друга, подчиняясь его указаниям, вызванным галантной предосторожностью. Таким образом, если бы она соскользнула, молодой человек послужил бы ей опорой. Обернувшись к ней, Борха сделал жест изумления и затем улыбнулся. Ах, женщина! Она открыла свой ридикюль, чтобы посмотреться в зеркало; приведя в порядок локончики, упавшие на уши, сжала рот, чтобы красным карандашом подкрасить губы. Кончив это дело, она поднялась. Ей здесь казалось холодно, и было тягостно жестокое безмолвие и полусвет. Клаудио подал ей руку, и они пошли по тропинке.