Но все было тщетно. Прекрасная креолка сопровождала его; даже исторические его воспоминания, и те вызывали ее образ. Он не мог думать о доне Педро де-Луна, об Авиньоне, или о Великом Расколе, не вспоминая одновременно и аргентинку. Последний авиньонский папа и синьора де-Пинеда были соединены в извилинах его памяти.
Он пробыл два дня в Перпиньяне, воскрешая прошлое кругом «Кастильет», изящной крепости из розоватых кирпичей, собора, полного испанских воспоминаний, и древнего замка на вершине холма.
Здесь развернулся самый кульминационный эпизод истории Великого Раскола.
После того, как сожгли на костре Иоанна Гусса, поверившего в охранную грамоту императора Сигизмунда, этот последний отправился к королю Аррагонскому, чтобы сговориться с ним, как им подчинить себе не покорившегося еще папу Луна. Свидание должно было произойти в Ницце, но серьезная болезнь короля Фердинанда не позволила ему сделать такое продолжительное путешествие, и решено было устроить это свидание в Перпиньяне, на территории Аррагонии. Три двора — папский, императорский и короля аррагонского — сошлись в Перпиньяне.
На другой же день по своем приезде Сигизмунд пожелал иметь свидание с папой. Педро де-Луна развернул для его приема всю роскошь прежнего своего двора в Авиньоне.
Теперь папе было 88 лет. Невообразимо худой, бледный, бескровный, он казался призрачным. Но в глазах его отражался пыл интенсивной жизни, и голос его поражал необычайной звучностью. Ясность его рассуждений, сила его ума казались изумительными. Этот старик, почти девяностолетний, в канонических спорах побеждал молодых и рьяных докторов богословия.
В Перпиньяне Педро де-Луна говорил по-латыни целых семь часов в присутствии императора, князей, посланников и всех делегаций из самых знаменитых университетов в Европе.
В этой многочасовой речи он рассказал всю историю раскола, как только один он мог это сделать. Он был единственным, оставшимся в живых из тех, что были свидетелями начала раскола.
Старик говорил, устремив глаза на разные группы многочисленного собрания. Враги склоняли голову, друзья смотрели на него с восторгом. Но примирение оказывалось невозможным, и все доводы этого сильного полемиста были бесполезны. Сигизмунд не мог согласиться, чтоб папа был испанского происхождения, и притом признать Авиньонского папу значило порвать с Констанцским собором.
Когда Луна узнал, что и аррагонский король присоединился к императору Сигизмунду и требует его отречения, он ответил гордым молчанием и тотчас направился в порт Колльюр, где его ждали две галеры. Увидав пренебрежение со стороны тех, кто до того дня были самыми верными его сторонниками, он отрекся от людей и удалился на небольшой клочок земли, принадлежавший ему, бесспорно только ему: маленький полуостров Пеньискола с его небольшой прибрежной крепостью. Там ему можно будет жить под защитой Средиземного моря, вдали от королей, имеющих притязания из честолюбия или политики закабалить его волю; там он будет бороться за свое право, которое считал более бесспорным, чем когда-либо, а его упорство послужит уроком для его противников и вызовет у них угрызения совести.