Слуги, сложив принесенные подарки в кучу у подножия вице-королевского трона, отвесив земной поклон, удаляются. Маркиз Рипон произносит имя магараджи Кашмирского, подзывает его и указывает рукою на подарки. Тот кланяется, прижимает руки ко лбу и сердцу и с трудом возвращается на свое место. Публика объясняет эту слабость волнением и сильною реакцией от боязни к радости и успокаивается собственным объяснением. Являются слуги магараджи и, захватив подарки в охапку, исчезают... Конец сцене второй и последней.
Виват! Вице-король из лагеря вигов!.. Ура! Гладстону и его политике!..
В третий раз все снова умолкает... Подарки розданы всем раджам и сердарям по заслугам и чину, и все снова уселись и приготовляются слушать вице-королевский спич. Снова легкая тревога с моей стороны, но надежда теперь преобладает.
Эта речь оказалась настоящим политическим манифестом. Она давала ключ к только что выказанной вице-королем сдержанности и, по мнению недовольных консерваторов, чуть не преступной снисходительности в отношении к проступку владетеля Кашмира. Маркиз прямо объявил, что он, лорд Рипон, всею душой и помышлениями принадлежит к политической системе лорда Лоренса, разделяет с ним его взгляды и твердо решился, не уклоняясь ни на шаг, следовать по стопам этого государственного мужа. Обращаясь к принцам и вождям пенджабских племен, он в одно и то же время пощекотал их самолюбие, воздав заслуженную хвалу их "воинственным инстинктам" и плеснул холодной водой на их патриотический жар. "Невзирая на 30 лет мира под британским управлением, -- говорил он им, -- я знаю, что ваша храбрость на поле битвы была бы столь же замечательною теперь, как и в те бурные дни, когда война у вас была скорее правилом, нежели исключением. Но, -- добавил он, -- по-моему истинная слава страны состоит не в вечных войнах, а скорее в ее мире со всеми". Он напомнил им, что верховное правительство полагается на них, на их мудрость и искреннее желание возвысить родину в деле скорейшего введения необходимых в ней реформ и улучшений в собственных их "независимых владениях". Сам же он лично "верит в их (принцев) верноподданнические чувства и честь. Он (лорд Рипон) надеется на них, ожидает, что они посвятят свои первые и главные заботы благоденствию своих подданных; употребят все усилия, дабы спасти свой народ от ожидающей его страшной участи невежества, среди цивилизации остального мира: голодной смерти по собственной вине"... Он окончил, выразив надежду, что с этой минуты "Индия будет надолго, если не навсегда, освобождена от измен и страшного призрака как междоусобных, так и пограничных войн"...
Грянул оркестр "God save the Queen"; затрубили трубы, загремели литавры, запищали шотландские рожки, и стали магараджи и раджи, сердары и науабы исчезать один за другим из палатки, под аккомпанемент салютующих их светлости пушек, рева верблюдов, ржания лошадей и всего того невообразимого гама, который в Индии всегда сопровождает скопища туземцев.
Одним из первых поспешно удалился магараджа Кашмирский, так поспешно, что удаление его было скорее похоже на бегство изгнанника, нежели на возвращение домой могущественного и одаренного императрицей Индии принца. Лица, стоявшие близ подъезда, у конца "аллеи фонарей" слышали, а потом и передавали другим, с какою поспешностью и "диким блеском в глазах" он приказывал людям нести его домой во весь дух, словно он бежал от какой-то опасности...
Нечего и говорить, как все эти слухи интриговали непосвященную в тайны "секретной" или закулисной политики публику. Не было конца догадкам и предположениям. Некоторые открыто обвиняли вице-короля в "опасной оплошности", в отсутствии всякого "политического инстинкта".
-- Он не знаком еще с настоящим положением дел в Индии, -- говорил один.
-- Да, придется ему еще раскусить, как и всем нам, глубокое, почти бездонное для вновь приезжего в страну европейца коварство азиатов, -- кричал другой, старый англо-индиец, очевидец сцен 1857 года.
-- Эта либералы погубят наш "престиж" в Индии, -- жаловался третий.