— Вы говорите по-испански, сеньор? — и затем прошептала: — Все в порядке. Я здесь для статьи. Молчите об этом.
— Нет, — ответил он твердо, и я уверилась в том, что он сохранит мою тайну.
Люди из внешнего мира никогда не смогут представить, как долго тянутся дни в стенах приюта. Они кажутся бесконечными, и мы рады любому событию, которое может дать нам пищу для размышлений или разговоров. Нам нечего читать, и единственная тема бесед, которая никогда не надоедает, это обсуждение изысканных блюд, которые мы будем есть, когда освободимся. Пациентки с тревогой ждали часа, когда приходил паром, чтобы увидеть, не привезли ли новых несчастных, обреченных пополнить наши ряды. Когда их приводили в общую комнату, пациентки выражали свое сочувствие к ним и стремились уделить им хотя бы немного внимания. Отделение номер шесть было приемным, так что мы могли видеть всех вновь поступивших.
Вскоре после моего прибытия привезли особу по имени Юрэна Литтл-Пэйдж. Она была малахольной с рождения и, как и многие чувствительные дамы, остро переживала из-за своего возраста. Она уверяла, что ей восемнадцать, и очень сердилась, если кто-нибудь смел усомниться. Медсестры быстро обнаружили эту ее особенность и стали дразнить ее.
— Юрэна, — говорила мисс Грэйди, — Доктора утверждают, что тебе тридцать три года, а вовсе не восемнадцать. — и другие медсестры смеялись.
Они продолжали это до тех пор, пока простодушная не начала кричать и плакать, приговаривая, что она хочет вернуться домой и что все издеваются над ней. Когда они вдоволь позабавились над ней, а она все рыдала, они начали ругать ее и велели ей притихнуть. Ее истерика усиливалась с каждой секундой, пока они не подошли к ней, не залепили ей пощечину и не шлепнули по затылку. От этого бедняжка стала лишь плакать сильнее, так что одна из медсестер начала душить ее. Да, действительно душить. Потом они потащили ее в уборную, и я слышала, как ее крики ужаса стали приглушенными. После нескольких часов отсутствия она вернулась в общую комнату, и я отчетливо разглядела следы их пальцев на ее горле.
Это наказание, кажется, пробудило в них желание продолжить экзекуцию. Они вернулись в общую комнату и обратили внимание на пожилую седовласую женщину, которую на моей памяти звали и миссис Грэйди, и миссис О'Кифи. Она была не в себе и почти постоянно разговаривала сама с собой или с кем-нибудь из сидящих рядом. Она никогда не говорила слишком громко и в то время, о котором я рассказываю, спокойно сидела и безобидно бормотала что-то себе под нос. Они схватили ее, и мое сердце пронзила боль, когда она вскрикнула:
— Ради бога, леди, не дайте им избить меня!
— Заткнись, баба! — сказала ей мисс Грэйди, взяв ее за седые волосы и утаскивая ее, кричащую и умоляющую, прочь из комнаты. Ее так же увели в уборную, и ее крики становились тише и тише, пока не прекратились совсем.
Медсестры пришли обратно, и мисс Грэйди заметила, что она «утихомирила старую тупицу на время». Я рассказывала об этом случае паре врачей, но они не обратили никакого внимания.