В другой раз я сказала одному из них:
— У вас нет права удерживать здесь разумных людей. Я здорова, всегда была здоровой, и я должна настаивать на полном обследовании или освобождении. Некоторые другие женщины из находящихся здесь также здоровы. Почему нельзя отпустить их?
— Они все безумны, — был ответ, — И страдают от заблуждений и иллюзий.
После того, как я долго беседовала с доктором Ингрэмом, он сказал:
— Я переведу вас в более спокойное отделение.
Часом позже мисс Грэйди вывела меня в коридор и, назвав меня всеми грубыми и грязными словами, какие только может выговорить женщина, она сказала, что мне повезло, раз я сумела «спрятаться», переведясь в другое отделение, а иначе она бы отплатила мне за то, что я так хорошо все запоминаю и рассказываю доктору Ингрэму.
— Чертова девка, ты забыла все о себе, но никогда не забываешь нажаловаться докторам.
Затем она позвала мисс Невилл, которую доктор Ингрэм тоже великодушно согласился перевести, и отвела нас этажом выше, в седьмое отделение.
В седьмом отделении работали миссис Кронер, мисс Фицпатрик, мисс Финни и мисс Харт. Я не видела там такого жестокого обращения, как на нижнем этаже, но я слышала, как они отпускали грубые замечания и угрожали, выкручивали пальцы и раздавали пощечины непокорным пациенткам. Дежурившая ночью медсестра, которую, кажется, звали Конвэй, была весьма бесцеремонной. Если пациентки из седьмого отделения и обладали скромностью, им приходилось прощаться с ней. Всем приказывали раздеваться в коридоре перед дверьми палат, складывать одежду и оставлять ее там до утра. Я просила разрешения раздеться в своей палате, но мисс Конвэй заявила, что если она когда-нибудь поймает меня на этом, она предоставит мне причину больше никогда не повторять таких попыток.
Первый доктор, которого я видела там, — доктор Колдуэлл, — хватал меня за подбородок, и, поскольку я устала отказываться отвечать на вопросы о своем доме, я говорила с ним только по-испански.