Онъ произнесъ про себя нѣчто, что задѣвало его гордость чаще и глубже, чѣмъ онъ въ томъ самъ себѣ признавался. Несомнѣнно, сказалъ онъ себѣ, о немъ говорили: "Если всѣ къ нему дурно относятся, то должна быть къ тому причина и въ немъ самомъ".
Словно молнія прорѣзала его мозгъ, и онъ произнесъ громко -- ибо онъ уже усвоилъ это порожденіе тюрьмы -- привычку разговаривать съ самимъ собою -- "...И, пожалуй, они правы".
Другихъ любили; другимъ вѣрили,-- хотя они сдѣлали меньше, чѣмъ онъ, и дерзали меньше его. Цѣлыя группы лицъ, относившихся къ нему, Бранду, съ сомнѣніемъ и недовѣріемъ, любили и довѣряли Гаррису; между тѣмъ, онъ зналъ хорошо, что Гаррисъ, хотя и мужественный, и честный человѣкъ, не могъ равняться съ нимъ ни способностями, ни рѣшимостью, ни цѣльностью.
"Да, вѣдь Гаррисъ не обладаетъ его, Бранда, талантомъ, а, стало быть, и не такъ опасенъ. Онъ не стоитъ такой враждебности,-- вотъ и все.
-- Да, это вѣрно,-- произнесъ онъ, когда его внутренній, двойникъ началъ нашептывать сомнѣнія.
-- "Это вѣрно; но развѣ это все?" -- опять прошепталъ двойникъ.
Нѣсколько времени Брандъ сидѣлъ молча, а все его прошлое развертывалось передъ нимъ, какъ свитокъ, исписанный шрифтомъ, къ которому онъ внезапно нашелъ ключъ, онъ не любилъ людей; онъ отдалъ имъ свою жизнь, свои радости, свой умъ, свою молодость, но онъ не отдалъ имъ самого себя. Онъ былъ полонъ страстной жалости къ человѣчеству вообще, къ его горестямъ и бѣдамъ; эта жалость скристаллизовала всю его жизнь. Но никогда еще не случилось ему взять подъ руку любого человѣка изъ толпы и сказать ему: "Джекъ, я такъ усталъ, такъ упалъ духомъ!... Но я знаю, что, въ концѣ-концовъ, побѣда за нами". Держаться поодаль, быть совершенно въ сторонѣ, оставаться вполнѣ безстрастнымъ и вполнѣ рираведливымъ -- таковъ былъ его идеалъ собственныхъ отношеній къ людямъ. Голова его опустилась на руки, и онъ прошепталъ: "я отдалъ имъ все, кромѣ той вещи, которая одна имѣетъ цѣну въ подаркѣ".
Удивительный миръ снизошелъ на него. Для великодушнаго человѣка всегда отрадно убѣдиться, что ошибка была съ его стороны, а не со стороны другихъ. Міръ пересталъ казаться вывихнутымъ, а самъ онъ пересталъ быть добродѣтельнымъ изгоемъ. Слабости, глупости и низости его собратьевъ, по человѣчеству не были болѣе ему чужды и только отвратительны, но -- близки и простительны; теперь онъ понималъ ихъ и страстно желалъ помочь; онъ понималъ жалкую жажду пьяницы.
Ему вспомнился сэръ Джонъ Уорикъ. Какъ онъ злился, съ какимъ презрѣніемъ смотрѣлъ на всѣ уловки и увиливанія сэра Джона,-- какую горечь поднимали въ немъ старанія сэра Джона остаться ему неизвѣстнымъ! Теперь онъ былъ способенъ взглянуть на всю эту исторію съ точки зрѣнія самого Уорика, и его прежняя злость улетучилась. Онъ теперь видѣлъ, какими многочисленными нитями -- изъ которыхъ иныя были вполнѣ благородны -- этотъ человѣкъ былъ привязанъ къ своему положенію, къ своей партіи и къ своему имени; между прочимъ, ему припомнилась лэди Уорикъ съ ея милымъ лицомъ, представлявшимъ болѣе пожилую копію лица миссисъ Пэламъ. И внезапно онъ понялъ нѣчто, что раньше никогда не приходило въ голову: что въ томъ долгомъ свиданіи отца съ сыномъ изъ нихъ двоихъ наиболѣе страдалъ Уорикъ. Брандъ тотчасъ же рѣшилъ, что будетъ впредь искать случаевъ видѣться съ сэромъ Джономъ и будетъ съ нимъ простъ, открытъ и дружелюбенъ, Прежнее стремленіе -- добиться отъ сэра Джона признанія его, Бранда, сыновнихъ правъ -- существовавшее рядомъ съ неуловимымъ рѣшеньемъ -- отринуть ихъ,-- исчезло навсегда.
И вотъ онъ сидѣлъ среди мертвой тишины тюрьмы и впервые въ жизни опустился въ глубины самоуничиженія. Онъ совершилъ ошибку съ самаго начала, былъ неправъ все время, и его промахъ почти что сдѣлалъ его безполезнымъ въ томъ самомъ дѣлѣ, которому онъ отдалъ всю свою жизнь.