Непримирмое чувство обиды и горькое презрѣніе къ человѣчеству поднялись въ немъ; онъ ихъ лелѣялъ и смѣялся надъ собственной прежней слѣпотой.
Никогда не слѣдуетъ ожидать отъ людей правды, мужества или привязанности. Если подпустить людей къ себѣ близко, они непремѣнно сдѣлаютъ вамъ больно. Единственное средство -- отгородиться отъ нихъ, быть одинокимъ и идти своей дорогой. Такъ это всегда было. Люди всегда ненавидѣли человѣка, который работалъ для всѣхъ, вмѣсто того, чтобы работать для немногихъ.
"Какъ все это низко и какъ могущественно! Моя жизнь со всѣмъ тѣмъ, что было заключено во мнѣ -- со всей горячей надеждой, и силой, и смѣлостью -- къ чему пришла она? Водяной пузырь на верхушкѣ волны, не больше!-- капля въ массѣ воды, ворочающей мельничное колесо! Самыми мудрыми оказываются тѣ, кто устраиваютъ все къ собственному удовольствію. Мудрыми ли? Да вѣдь именно эти господа и устраиваютъ изъ міра такой адъ для другихъ! Если бы всѣ они попробовали жить такъ, какъ пытался жить я,-- въ мірѣ не было бы настоящаго страданія. Но ихъ тысячи, а я одинъ! Никогда я не буду въ состояніи поднять тотъ грузъ, какой они собою составляютъ. Я умру среди своихъ попытокъ; а когда умру, явится на смѣну другой, чтобы тоже видѣть все яснымъ взглядомъ, и страдать и умереть тѣмъ же порядкомъ".
Постепенно эти мрачныя мысли осѣли въ немъ въ видѣ, постояннаго угнетеннаго настроенія, которое еще ухудшалось тюремной пищей. Это стали навѣшать разныя боли, онъ сталъ зябнуть, и мысль текла медленно. Затѣмъ онъ сильно простудился и десять дней провелъ въ больницѣ, въ лихорадкѣ. Выздоровленіе принесло съ собою невыносимую жажду свободы. Его взглядъ на міръ и людей нисколько не смягчился; онъ жаждалъ не людского общества, а свѣжаго воздуха, голубого неба и зеленыхъ луговъ. Близилось Рождество. Въ теченіе цѣлой недѣли Бранду неизмѣнно снились деревенскіе ландшафты, и каждый день онъ просыпался съ болѣзненнымъ чувствомъ противнаго разочарованія.
Пришла ночь, когда, лежа безъ сна въ своей кельѣ, онъ услыхалъ въ полночь новогодній колокольный звонъ.
Ему вспомнилось его собственное стоическое заявленіе: "шесть мѣсяцевъ скользнутъ по мнѣ" -- и онъ горько улыбнулся въ темнотѣ. Прошло всего шесть недѣль.
"Именно такъ, должно быть, пьяницу тянетъ къ вину",-- подумалъ онъ, и съ этой мыслью поднялась въ немъ волна состраданія. До сихъ поръ, хотя онъ всегда утверждалъ, что пьяница менѣе виноватъ въ своёмъ порокѣ, чѣмъ, окружающая его общественная, среда, онъ не находилъ въ своемъ сердцѣ теплаго чувства по отношенію къ тѣмъ, болѣе слабымъ собратьямъ, которыхъ двери кабака притягиваютъ, словно магнитъ.
Люди, не могшіе устоять тамъ, гдѣ самъ онъ былъ твердъ, всегда казались ему другой породой. Онъ извинялъ ихъ, готовъ былъ работать для нихъ, терпѣтывмѣстѣ съ ними,-- быть можетъ, даже -- умереть за нихъ; но никогда доселѣ не считалъ онъ такого человѣка родственнымъ себѣ. Въ эту ночь онъ впервые почувствовалъ свою родственную къ нему близость, и сердце его переполнилось желаніемъ помочь, спасти, быть полезнымъ. Вся сила искушенія, вся борьба человѣка, попавшаго въ сѣти страсти, развертывалась передъ нимъ не какъ посторонняя ему картина, но какъ часть его собственной жизни. Дыханіе его стало труднымъ, и вдругъ лицо оросилось слезами: онъ позабылъ о самомъ себѣ, о тюрьмѣ и о томъ злѣ, какое причинили ему люди.
На слѣдующее утро онъ проснулся не въ прежнемъ состояніи каменной безнадежности, но въ гораздо болѣе мягкомъ и добромъ настроеніи. Время проходило словно въ дремотѣ, и онъ ощущалъ нѣчто вродѣ неяснаго удовлетворенія.
Прошло три дня, и умъ Бранда снова перебиралъ воспоминанія прошлаго. Опять онъ всматривался въ свое былое, со всѣми его обидами, несправедливостями и проявленіями неблагодарности. Ничто не измѣнилось; тѣмъ не менѣе, Брандъ, вглядываясь въ эти факты, не чувствовалъ прежней крайней горечи и злобы. Онъ не отдавалъ себѣ отчета -- въ чемъ, собственно, состояла перемѣна, и откуда она явилась. Это не было еще пониманіе -- этотъ предтеча прощенія; это не была и та циничная покорность судьбѣ, изъ которой слишкомъ впечатлительные люди умѣютъ дѣлать для себя броню противъ обманутыхъ ожиданій. Такое настроеніе -- ибо это было скорѣе настроеніе, нежели цѣпь связныхъ мыслей -- продолжалось нѣсколько дней, перемежаясь съ мучительными припадками прежняго отчаянія и горечи. Наконецъ, постепенно и незамѣтно, его собственное поведеніе въ прошломъ стало въ его глазахъ мѣнять свой видъ, и, въ концѣ-концовъ, пришелъ часъ, когда онъ созналъ эту перемѣну.