XIII.
Отношеніе Бранда къ постигшему его тюремному заключенію не было бравадой. Онъ глядѣлъ на предстоявшее ему уединеніе отъ сношеній съ людьми съ чувствомъ искренняго облегченія. Подозрѣніе, тяготѣвшее на немъ въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ, до того растревожило его природную впечатлительность, что всякое соприкосновеніе съ себѣ подобными стало для него мучительнымъ. Подозрительные взгляды пугали его, но едва ли не еще болѣе пугали взгляды сострадательные. Единственннымъ сильнымъ инстинктивнымъ его стремленіемъ было -- уйти съ глазъ людскихъ, уединиться. Но на свободѣ гордость не позволила бы ему удовлетворить этому стремленію. Вотъ почему онъ шелъ въ тюрьму такъ же; какъ больной человѣкъ, слишкомъ развинченный и страдающій, отказывается перемогать свою тѣлесную слабость и ложится въ постель. Но отдыхъ и уединеніе представляютъ для честнаго человѣка лишь поле для болѣе жаркихъ боевъ, и Бранда ожидалъ въ тюрьмѣ не покой, а борьба.
Первая недѣля, или двѣ, прошли для него въ своего рода умственномъ оцѣпенѣніи, которое имѣло свои удобства, но сквозь которое онъ смутно сознавалъ, что гдѣ-то въ засадѣ лежитъ острое страданіе, которое схватитъ его когтями, какъ только онъ вынырнетъ изъ омута Апатіи. Когда же апатія оставила его, онъ очутился лицомъ къ лицу съ горькими размышленіями, отъ которыхъ, при своемъ бездѣйствіи, онъ не могъ уклониться. Въ теченіе многихъ лѣтъ его жизнь была дѣятельною, а остановка и анализъ были минутными и рѣдкими. Теперь онъ принужденъ былъ сидѣть сложа руки и размышлять. И онъ увидѣлъ, что онъ -- банкротъ.
"Я пожертвовалъ положительно всѣмъ, чтобы помочь собратьямъ -- удовольствіями, дальнѣйшимъ развитіемъ, собственной силой -- не пощадилъ ничего. Ни разу не принялъ во вниманіе личной опасности, или личной моей выгоды. Если когда былъ на свѣтѣ искренній человѣкъ, такъ это былъ я. И при всемъ этомъ я не сдѣлалъ ничего добраго,-- рѣшительно ничего и остался одинокимъ.
Такимъ размышленіямъ предавался онъ въ одиночествѣ своей тюрьмы. Онъ не могъ насчитать пятерыхъ человѣкъ, для которыхъ его заключеніе являлось истиннымъ огорченіемъ; не могъ насчитать троихъ, въ жизни которыхъ его смерть породила бы пустоту. Съ другой стороны, людямъ, радовавшимся его заточенію и для которыхъ вѣсть объ его смерти была бы облегченіемъ, не было счета.
"Я сдѣлалъ ошибку. Нашъ міръ не такого сорта, чтобы человѣкъ могъ прямо кинуться въ него агитаторомъ.
День за днемъ онъ переворачивалъ эту мысль въ своемъ мозгу, и міръ казался ему все болѣе и болѣе враждебнымъ, а его собственная личность болѣе и болѣе безсильною,
"Борьба всегда была трудна, но пока я былъ въ пылу боя, я никогда не имѣлъ времени подумать, чѣмъ все это кончится. Приходилось только драться и вѣрить въ то, за что дерешься. А теперь"...
Теперь, глядя на борьбу извнѣ, онъ призналъ ее безнадежной, и источникъ дѣятельности изсякъ въ немъ. Какъ могъ онъ, выйдя отсюда, снова выступить въ прежней роли?
"Выйти я, конечно, выйду; и драться буду -- просто изъ ненависти и бунтарскаго духа. Это-то я вижу; но въ этой дракѣ не будетъ уже ни вѣры ни надежды. Единственнымъ рѣшеніемъ будетъ мысль о томъ, что когда-нибудь придетъ смерть. Въ прежнія времена я не терпѣлъ этой мысли".