-- Неужели, въ самомъ дѣлѣ, газеты взглянули на дѣло въ этомъ родѣ?-- спросилъ Брандъ.
-- Въ данную минуту,-- отвѣчалъ Пэламъ,-- всѣ чувствуютъ къ вамъ нѣчто вродѣ сердечной привязанности. Такъ что вы теперь имѣете случай -- такъ рѣдко выпадающій на долю кому-либо -- выказать лучшую свою сторону и быть понятымъ.
Брандъ молчалъ. Міръ развертывался передъ нимъ, подобно ландшафту, освѣщаемому восходящимъ солнцемъ.
Уже былъ двѣнадцатый часъ, когда поѣздъ вкатилъ въ лондонскій дебаркадеръ, и опять у воротъ оказалась въ эту туманную февральскую ночь, ожидающая толпа. Она привѣтствовала крикомъ быстро приближающіеся фонари локомотива. И вотъ, среди этихъ незнакомыхъ лицъ, которымъ привѣтливая улыбка придала такъ много общаго, выдѣлилось иное лицо, дорогое, какъ дорога родная мелодія, услышанная на чужбинѣ. Это лицо освѣщалось тѣмъ же выраженіемъ, но болѣе глубокимъ и преображеннымъ.
-- Вотъ она!-- воскликнули оба друга въ одинъ голосъ, а Брандъ тотчасъ же прибавилъ:
-- А вотъ и Дикъ!
Всѣ четверо двигались вдоль платформы; ихъ привѣтствовалъ многоголосый радостный кликъ толпы. Въ сердцахъ троихъ онъ отражался восторгомъ торжества; четвертый принялъ его съ переполненнымъ сердцемъ, съ трогательнымъ смиреніемъ.
-- Только бы мнѣ прожить достаточно долго, чтобы заслужить это!-- подумалъ онъ.-- Только бы успѣть возмѣстить мои ошибки.
Конецъ.
"Современникъ", кн. X--XII, 1911