Молодые клерки посмеиваются втихомолку, старые — напуганы, почтенные дамы ужасно возмущены, а у торговца свиньями, мэра Вилланпуа, бурчит от страха в животе.
Только лица мадам Руссен и Эвелины выражают презрение к этому негодяю и отвращение, вызванное в них позорной сценой.
Их тоже успокоило слово «полиция», так как они уверены в силе и проворстве людей в мундирах, которые сейчас заберут этого бесноватого. Он жалуется, что ему не хватает на ребят; пусть не пьет; простонародье, только напившись, и веселится. Когда синие мундиры полицейских окружили сутулые плечи, которые уже не расправятся для борьбы («Меня же обокрали, и меня же сажают в кутузку»), старшин клерк положил телефонную трубку, и, задевая столы полами пиджака, подошел к мосье Персону, утиравшему лоб:
— Какой срам, какой срам; уже в тот раз, когда здесь был молодой Сардер, он мешал занятиям, болтая с этим негодяем…
И нотариус, протирая стекла, говорит, вновь обретя утраченное было самообладание:
— Благодаря вашему присутствию духа, опасность миновала.
Лицо у него пунцовое, тоненькие струйки пота проводят борозды на розово и лысине.
Мадам Руссен и Эвелина с чувством трясут нотариусу руку, старые рантьерши что-то мямлят о своем соболезновании; мэр Вилланпуа говорит о большевизме.
И в то время как успокоенный и подкрепленный выраженным ему сочувствием нотариус вводит старух-рантьерш к себе в кабинет, мадам Руссен, опустив два строгих траурных вуаля, величественно шествует мимо согнувшихся над столами клерков; она встревожена, нервна, но готова отразить слухи, которые могут возникнуть, если Сардер, первым прибывший на место происшествия, узнает, что Филипп был с женщиной.
И когда на улице племянница говорит ей: «Сардер просто вызывает отвращение, вот с кем он водит компанию», она успокаивается и думает: «Никто ему не поверит».