XXX
Кусок холста, протянутый в углу, служит ширмой; на столе, заваленном книгами, горит керосиновая лампа. Кровать, покрытая пледом, а над ней портрет графа де-Сардера в костюме, какие косили в 1895 году. Напротив миниатюра в плюшевой рамочке: мать Жака, которой он не знал. Свет падает только на стол, угол коврика и комбинезон, повешенный на ширмы, за которыми Жак моется, раздевшись догола.
Жак поливает плечи холодной водой, а ноги стоят в тазу с теплой. Усталость стекает вместе с мыльными струйками и исчезает в цинковом тазу.
Сегодня ему досталось — грузили на машину бочки с маслом, но вечером, как почти каждый вечер, по окончании работы, он встретился с Франсуазой, и сидя в тесной комнатке, они будут скоро слушать весь мир, который заговорит с ними через громкоговоритель. Он заслужил эту невинную радость; грузовик дымил, вследствие плохой карбюрации топлива.
Франсуаза сидит в тени, и она тоже позабыла об усталости; подушки закончены, и вечером она свободна. У нее такое ощущение, будто нет больше города, гомона, работы, которую надо сдавать к сроку. Она слушает плеск воды, струящейся за ширмой по мускулистому телу. Она любит Жака, любит без затей, и беспокойство, которое охватывало ее, когда она в мечтах созидала себе будущее, в глубине души боясь нищеты, исчезло. А между тем они не живут вместе, они не женаты, не «прилепились» друг к другу, как жалкие пары, опасающиеся очутиться вне установленной морали. Они— два свободных существа, влюбленных друг в друга, но, боясь растратить свою любовь, они перемежают ласки днями разлуки. Они свободны и любят друг друга.
Жак вытирается; от полотенца кожа делается красной, он натягивает штаны, надевает чистую рубашку.
В комнате жарко; керосиновая печка накалилась, и девушка греет ноги.
— Подожди, голубка, я сейчас.
Он всовывает ноги в ночные туфли, а Франсуаза протягивает руки, касается пальцем стены, а затем скрещивает руки на коленях. Чувство радости дрожью пробегает у нее по телу.
— Наставь на Лондон.