Кухарка возвращается. Корзина полна молодой моркови, хвосты которой задевают за притолоку.
Обе женщины продолжают разговор вполголоса; почти касаются друг друга лбами. Их связывает шепот. Два имени в дыхании двух уст: Франсуаза, Сардер.
На одном стуле грузные дряблые телеса; на другом их уравновешивает клубок взбудораженных нервов. Неподвижный стол. Телеса тянутся к нервам; нервы — к дряблым телесам; амальгама.
Старуха Мари на кухне не сняла с огня кастрюлю с кипящей водой. Она туга на ухо; слышит только: «Передайте привет мужу, Леони». «А, значит, эта вертушка ушла», — думает кухарка.
IX
Лес подступает к самой изгороди, ко входу, охраняемому двумя березовыми бревнами. Ежевика переплетается с терновником, на опушке растет папоротник, а дальше, в ложбинке, дубы величественно воздевают руки, презирая своих соседей, словно вельможи, раздающие милостыню. У них тень более правильная, чем причудливая тень берез, легкомысленных и недолговечных. Но хозяева леса — буки; над всем господствует их буйная листва: над дубами и над березами. С выгона, где коровы щиплют весеннюю траву, не видно их светло-зеленых, почти серых стволов. Вся долина, до высоких сосен на склоне, — море листьев, где бушуют волны зелени всех оттенков.
Темная и крепкая масса сосен закрывает горизонт. Сосны — дети зимы: их гладкие, узкие, плотные иглы казались бы мрачными, если бы верхушки веток не смягчались радостным солнцем. Солнце повсюду: на листьях деревьев, на ежевике, на папоротнике.
Лицо в тени, тело покоится на папоротнике, а на желтые башмаки вовсю светит солнце.
Жак открывает глаза.
Молочная ясность жаркого утра сменила туман. Золотые блестки слепят глаза. Орешник, который дал ему приют, весь кружевной, сквозь прозрачные листья просвечивают куски голубого неба.