Он снова опускает голову; волосы переплетаются с папоротником, пальцы касаются еще нераспустившегося стебля ландыша.
В комнате, куда он вошел, вещи рыночные, как у обывателей, обеспокоенных, как бы не ударить лицом в грязь. Он их больше не видит, он смотрит только на пучок ландышей в вазочке с узким горлышком; он подходит, нюхает цветы и около манекена, одетого в батистовое платье, видит ее — раскрасневшуюся, застенчивую, белокурую, потупившую глаза. Он снова видит ее нос, рот, он восстанавливает лоб, глаза; он переворачивается на спину, и солнце потешается над орешником, чересчур маленьким, чтобы охранить сон человека. Что это — любовь? Эти цепкие воспоминания о нерешительном, и в то же время почти надменном голосе? Он смотрит в голубое небо; теперь, когда рассеялся легкий утренний туман, оно стало ярче, чище. Мухи жужжат, садятся ему на руки; он отгоняет их, они вьются вокруг; он снова отгоняет, постепенно назойливые насекомые одолевают его своим упорством, он предоставляет им хозяйничать у себя на теле. Он так счастлив, что слился с землей; заботы отходят, и всплывает образ женщины. Этот образ сливается для него с запахом леса, с жизнью, которой гудит трава, с жарой, с воркованием вяхирей, приютившихся в долине на буках, с щебетом всех птиц, названия которых он не знает, но которые распевают у него над головой.
Счастье убаюкивает его; он чувствует только запах ландыша. Все звуки сливаются в однообразный приглушенный гомон. Этот гомон вливается ему в уши, усыпляя мысли, которые постепенно замирают.
Жак спит.
Вяхири воркуют около на изгороди.
X
Облачко вдали. Потом два облачка, потом еще. Большие, кучевые, набухшие дождем. Они набегают на солнце, которое снова выглядывает минуту спустя.
Лес мрачнеет, уходят радость, свет; опять появляются. Игра в прятки. Облака скопляются над спящим Жаком. Солнце не сдается, отбрасывает тень от деревьев на долину. Скоро небо становится серым, лес тусклым, небо насыщено дождем. Коровы сбиваются в кучу, уже не щиплют траву, они пережевывают жвачку. От кучи отходит телка и трется о яблони, растущие на выгоне.
Жак просыпается. Ему кажется, будто он прилип к земле, руки и ноги отяжелели, голова гудит. Он забывает лес, недавнюю радость. Серое небо напоминает ему улицу, на которой стоит особняк Сардеров. Сумрачную улицу, большой особняк, где повесился дядя. Неужто его разбудил грязный рассвет зимнего дня?
Целыми днями, целыми неделями не думает он о дяде, потом вдруг в дремлющем сознании возникает черный помост, на котором покоился дубовый гроб. Он не измеряет глубины своего горя. С робким почтением пытается он воссоздать образ ушедшего. Чувствовал ли он нежность к старому графу, неприступному и холодному, к этому старику, которого он знал только с виду, не понимая сто мыслей, не умея разгадать выражение голубых глаз, пожалуй, чересчур ясных? Быть может, он испытывает только благодарность к опекуну, который предоставлял ему полную свободу?