Дождь стучит в окно; дождь повсюду. Сырость пронизывает Жака. Он опирается щекой на руку. Перед ним на бюваре синий конверт: он читает свою фамилию.
Крупный, размашистый, заурядный почерк напоминает ему о недавнем прошлом: Эвелина Майе, Женщина, которую он не любил, женщина, которую он любил не больше, чем те тела, которые обнимал до нее, вызывает целый мир воспоминаний: законы нравственности, условности, монотонная одинокость интересов. Он не видал Эвелины с тех пор, как познакомился с Франсуазой. Его больше не тянуло в квартиру в верхней части города, в голубой с желтым будуар, заставленный креслами в стиле Людовика XV и хрупкими столиками. Он ничем не связан с этой женщиной, он свободен; его девизом всегда было: «Двери открыты каждому». Если бы это пышное тело, которое раскинулось на постели, радуясь своей молодости, если бы этот влажный рот, который кричал о наслаждении, были бы только телом, только ртом, пускай вульгарными, но свежими, может быть, он сохранил бы к ней чувство благодарного пресыщения. Но они были в окружении вычурного белья, дорогих безделушек, сплетен, пересказанных шепотом на диване, поклонения богатству — богу семьи и общества. Ему неприятно вспоминать этот дом, это тело.
Идет дождь; кажется, что большой дом плавает на воде.
Жак встает, его длинное тело задевает за полки, пальцы бродят по книгам, но не останавливаются ни на одной. К чему читать сегодня? Его печаль вместе с дождем стекает в мокрую траву. Печаль растет, желоба переполнены, затем пустеют, и снова наступает равнодушие. Поля, рожь, окрестные фермы, поместье, которое, как все считают, принадлежит ему и которое будет продано на уплату долгов старого графа, — все это он отбрасывает. Он больше не может приказывать подобострастным слугам; он больше не хочет быть рабом своих владений, ему хотелось бы быть свободным, свободным и иметь спокойную совесть.
Его не оформившаяся еще мечта — это стремление всего его тела, всех помыслов, мечта, еще не выраженная логически. Гравюра, изображающая Страсбург, потускнела; в большой холодной комнате, под шум дождя, он думает о Рейне. Засунув руки в карманы, Жак садится на стул, заваленный газетами.
Тихонько насвистывает. Он отбрасывает Руссенов, Эвелину Майе, — ничтожных, пустых людей. Он снова видит утреннее солнце, а затем — Франсуазу. Он думает о Франсуазе, с которой увидится через три дня. Он увезет ее в поля, в леса, сюда. Ах, хоть бы было солнце, что за радость! Ее волосы так золотятся на солнце!
XI
Джемпер разложен на массивных коленях, и широкие петли цепляются за лиловое платье. Спицы торопятся, догоняют друг друга, но гарусные петли задерживают их бег. Руки движутся так же проворно, как в день всех святых, когда сажают хризантемы на семейных могилах. Глаза мадам Руссен спокойно следят сквозь очки за параллельным бегом серых петель, которым предстоит согревать плечи Филиппа, когда пальто будет уже недостаточно, чтобы уберечь его от холода и сырости этого пропитанного западным ветром города.
Словно все еще чувствуя холод долгих вечеров, когда она, заботливая мать, засиживалась за вязаньем, беспокоясь, как бы ее сынок не простудился, она поднимает голову, не прерывая движения пальцев, и чуть-чуть улыбается, — за окном гостиной на бульваре видны широкие листья каштанов.
Тонкие губы сжаты, но складки на обрюзгшем лице расправились.