Он раздумывает.
— Значит надо, чтоб она уехала из нашего города.
Мадам Руссен: — Чтобы уехала из нашего города,
Филипп поднимает голову, страх его проходит:
— Чтобы уехала из нашего города, хорошо; но каким образом?
— Каким образом? — подхватывает мадам Руссен.
Адвокат придает своему голосу еще больше важности:
— Надо запугать ее, надо дать ей понять, что ее пребывание здесь нежелательно.
Мадам Руссен почти позабывает о сыне, о подлости этой твари; жизнь снова входит в мирное русло, как было до двух последних ужасных суток, за которые она так перемучилась.
Теперь Филипп не спускает глаз с отца, серьезность этого хорошо сохранившегося шестидесятилетнего человека вселяет в него уверенность, он прибегает в своем смятении к рассудительному спокойствию, с которым тот, не выходя из себя, развивает соображения здравого смысла, согласные с понятиями о нравственности, искони отличавшими это почтенное семейство. И когда мосье Руссен, поглаживая срезанный подбородок, говорит по-прежнему значительным, но более тихим тоном, как бы для того, чтобы не настаивать на доводе, который может оказаться неподходящим: — А почему бы, мои друг, тебе не повидать Леони Фессар, дочери бывшей прачки твоей мамаши? Мне кажется, она предана нашей семье и могла бы служить посредницей между нами и той особой, — на лице мадам Руссен снова появляется свойственное ей волевое выражение.