Жак читает.
Тетка мадам Руссен ерзает на стуле, она все еще нервно сжимает шиншилловый воротник. Она шокирована, и вместе со злостью в ней нарастает страх. Сардер внушает опасения, он готов на все, и то, что про него говорят, верно правда.
Старый рантье, на которого, кажется, не действует окружающее, с сонной покорностью смотрит на дверь в кабинет. Наконец, она отворяется, выпускает чету фермеров; пожав нотариусу руку, они топают по паркету подбитыми гвоздями башмаками.
Тетка Руссенов поднимается, нотариус кланяется ей очень почтительно. Сухопарое тело, облеченное в пышные нижние юбки и в платье из черной саржи, несколько мгновений колышется, затем исчезает за дверью.
— Мосье Персон, я боюсь молодого Сардера.
— О мадам, меня это не удивляет.
А в конторе клерки все еще скрипят перьями, сонный рантье, кажется, пережевывает жвачку, и рабочий вполголоса беседует с Жаком.
Жак слушает его сетования, следит за движениями широких чистых рук, загрубевших от работы; тяжелый ежедневный труд вошел ему в плоть и кровь; но движения этого человека, привыкшего к тяжелым ношам, отличаются большим достоинством, чем движения нотариуса, когда тот перелистывает кляузное дело.
Голос тягучий, но за простыми словами с суровой силой проступают мысли. Глаза живут, как и жесты, все тело возмущается несправедливостью, с которой обошлись с ним, с отцом семейства, готовым работать, не покладая рук.
Жак слышит звуки, но смысл слов до него не доходит; он знает, что этому человеку живется не легко, он знает, что на нищенский заработок он может только есть впроголодь да время от времени завернуть в кабачок, что на всю жизнь он обречен на самые примитивные наслаждения, ибо его класс, ибо большинство людей стонет под тяжестью эгоизма меньшинства.