«Он слишком стар», — думает Жак, и когда рабочий переводит дыхание и кладет свои большие руки на бархатные штаны, потертые на коленях, — поднимается голова молодого клерка.
Жак видит, что на него уставилась пара глаз, и вслед за этой головой в группе клерков, склонившихся над столами, сломленных, укрощенных, за несколько франков царапающих ненужные бумаги, то гут, то там поднимаются другие головы.
«Вот они — молодые, живые люди, а за обитой войлоком дверью — мертвецы», — думает Жак. И он мысленно представляет себе Руссенов, занявших положение в обществе и удобно устроившихся как улитка в раковине. Он задыхается в этой конторе, как задыхается в этой среде, он чувствует свою близость, с непокорными горячими головами и с Франсуазой тоже. Жизнь отошла от одних и захватывает других.
— Давайте-ка выйдем, — предлагает Жак рабочему, — он еще долго провозится со старой ведьмой.
— Да, да, выйдем, мне больше невмоготу, я задыхаюсь в этом бумажном хламе.
И в то время, как старые клерки, не отрываясь, составляют бумаги, а молодые провожают глазами крепкую фигуру рабочего и широкие плечи Жака, старший клерк выходит из своего стеклянного закута и направляется к задремавшему рантье:
— Вооружитесь терпением, мосье.
Жак глубоко вздыхает; гудрон на шоссе раскален от солнца, но воздух чист, нет пыли, так как веет легкий ветерок. Проходят, гудя, трамваи, — потом тормоз останавливает пенье мотора. Машины проносятся, здороваются друг с другом, перебраниваются нетерпеливыми гудками.
Они идут рядом, один неровным, нарочито сдерживаемым шагом, другой — тяжело ступая; обходят детские колясочки, направляющиеся в булочную за свеже-выпеченными крендельками. Женщины, накупившие всякой всячины в модных магазинах, с аккуратно завязанными сверточками в руках, спешат, чтобы не запоздать к чаю и к мелочным, кисло-сладким домашним разговорам.
Рабочий смотрит направо, налево, он не привык к безделью, к пятичасовой сутолоке.