Предлагая вниманію публики эти образцы поэтическаго творчества дикихъ народовъ, мы считаемъ необходимымъ предпослать имъ нѣсколько пояснительныхъ словъ. Тѣ изъ читателей, которые знакомы съ трудами Тэйлора, Бастіана, Макса Мюллера, Штейнталя и другихъ, приложившихъ сравнительный методъ и начала теоріи развитія къ изученію умственной жизни человѣчества въ различныхъ проявленіяхъ ея, не нуждаются въ дальнѣйшемъ разъясненіи причинъ нашего выбора. Имъ извѣстно, что однимъ изъ плодотворнѣйшихъ началъ новѣйшей науки о человѣкѣ является признаніе существеннаго единства человѣческаго ума во всѣхъ его фазисахъ, и низшихъ и высшихъ, и дикихъ и цивилизованныхъ. Имъ извѣстно также, какое значеніе, съ точки зрѣнія Дарвиновскаго принципа постепеннаго развитія, прилагаемаго къ исторіи культуры, пріобрѣтаютъ продукты первобытнаго творчества, играющіе для антрополога и сравнительнаго психолога такую же роль, какую ископаемые играютъ для палеонтолога и біолога. Занимаясь этими непосредственными произведеніями дѣтскаго періода исторіи, мы получаемъ возможность ближе подойти къ тѣмъ источникамъ поэзіи, которые нѣкогда питали и насъ. Общность умственныхъ процессовъ во всемъ человѣчествѣ нагляднѣе всего обнаруживается именно изъ произведеній дикаго поэтическаго воображенія, подобныхъ предлагаемымъ нами ниже. Они показываютъ намъ, какъ одинаково человѣкъ, въ извѣстномъ періодѣ своего развитія, относится къ природѣ, къ какой бы расѣ и къ какой бы эпохѣ цивилизаціи онъ ни принадлежалъ. Съ перваго взгляда на готтентотскія басни и зулусскія сказки всякій изъ насъ замѣтитъ тѣ же мотивы, которые онъ находитъ въ басняхъ и сказкахъ, какія разсказывались ему въ его дѣтствѣ. Мы видимъ здѣсь тѣхъ же животныхъ, надѣленныхъ разумомъ, даромъ слова и другими человѣческими качествами. Мы находимъ здѣсь тѣхъ же великановъ и людоѣдовъ, и здѣсь точно также человѣческій умъ и хитрость одерживаютъ верхъ надъ грубой силой. Эти черты сходства съ нашими индоевропейскими произведеніями того же характера въ такой степени бросаются въ глаза, что д-ръ Бликъ, изъ сборника котораго мы извлекаемъ помѣщенныя ниже готтентотскія басни, счелъ себя въ правѣ озаглавить свой сборникъ: "Рейнеке-Лисъ въ Южной Африкѣ". Максъ Мюллеръ вполнѣ поддерживаетъ его въ этомъ случаѣ и въ своей статьѣ {Max Müller Essaye, II Bd., Leipz., 1869, -- Ammengeschichten der Zulus.}, посвященной разбору сборника Коллэуея, который даетъ намъ матеріалъ для зулусскихъ сказокъ, указываетъ, какъ на весьма замѣчательную черту этихъ послѣднихъ на преобладающее значеніе, какое имѣетъ въ жизни ловкость и хитрость, т. е. на ту черту, которая составляетъ самую характеристическую особенность эпопеи о Рейнеке-Лисѣ. Этой идеей проникнутъ разсказъ объ Углаканіанѣ, помѣщаемый ниже и сравненіе, которое Коллэуей дѣлаетъ между этимъ разсказомъ и извѣстными намъ сказками о Мальчикѣ съ-пальчикъ и Гансѣ-Истребителѣ великановъ, напрашивается само собой. Безъ сомнѣнія, спеціалистъ по исторіи европейской народной литературы будетъ встрѣчать на каждомъ шагу различныя черты сходства зулусскихъ или готтентотскихъ сказокъ съ той или другой сказкой, помѣщенной въ сборникахъ Гриммовъ, Дасента и др. Такая сравнительная работа значительно превзошла бы наши силы, и потому мы должны предоставить ее другимъ болѣе компетентнымъ лицамъ, ограничивая наше дѣло въ этомъ случаѣ исполненіемъ тѣхъ обязанностей, какія налагаетъ на насъ этнографія. Именно намъ предстоитъ коснуться вопроса о подлинности и давности этихъ сказокъ, т. е. мы должны указать, насколько ихъ можно считать самостоятельнымъ продуктомъ творчества тѣхъ народовъ, у которыхъ мы ихъ находимъ теперь, и въ какомъ времени ихъ исторіи мы можемъ предполагать начало ихъ.
Относительно готтентотовъ мы обладаемъ болѣе полными свѣдѣніями, нежели относительно многихъ другихъ обитателей южной Африки. Мы обязаны этимъ тому обстоятельству, что они уже болѣе двухъ столѣтій находятся въ соприкосновеніи съ образованнымъ міромъ. Но съ другой стороны это обстоятельство осложняетъ нашу задачу, представляя намъ современныхъ готтентотовъ уже значительно искаженными эксплуатаціей голландскихъ и англійскихъ колонистовъ. Исторія колонизаціи южной оконечности Африки повторяетъ собою то же, что мы находимъ въ исторіи колонизаціи Америки, Австраліи и др. странъ, нѣкогда принадлежавшихъ дикимъ народамъ. Мы видимъ здѣсь такое же давленіе бѣлыхъ пришельцевъ, такое же жестокое и грубое отношеніе къ туземцамъ, которое нетолько въ дѣйствительности не цивилизуетъ ихъ, но даже задерживаетъ ихъ естественное развитіе. Голландцы такъ же охотѣлись за готтентотами и бушменами, и систематически уничтожали ихъ, какъ это дѣлали англичане съ тасманійцами. Мы не будемъ перечислять печальныхъ фактовъ этой неровной борьбы, подробное изложеніе которой читатель можетъ найдти въ извѣстномъ сочиненіи Вайца {D-r Theodor Waiz, "Anthropologie der Naturvölker", Bd. II. Die Hottentoten, S. 317--346.}, "Антропологія первобытныхъ народовъ" и прибавимъ только, что многіе писатели прежняго времени считали готтентотовъ безнадежными для дѣла цивилизаціи и указывали отдѣльные случаи значительнаго умственнаго развитія ихъ. Первыя основательныя свѣдѣнія о готтентотахъ мы находимъ у Кольбена, который описывалъ ихъ вскорѣ послѣ учрежденія голландскихъ колоній въ ихъ странѣ. Готтентоты еще въ то время были многочисленнымъ народомъ, раздѣленнымъ на множество племенъ подъ управленіемъ вождей или старшинъ; они вели кочевую пастушескую жизнь, группами въ 300 или 400 человѣкъ, и жили въ подвижныхъ хижинахъ, составленныхъ изъ кольевъ, покрытыхъ циновками. Одежду ихъ составляли сшитыя вмѣстѣ овечьи шкуры; оружіемъ имъ служили луки съ отравленными стрѣлами и дротики или ассагеи. Они были сильны на охотѣ, и хотя характеръ ихъ можно было скорѣе назвать мягкимъ, но они были весьма храбры на войнѣ, что европейскимъ колонистамъ нерѣдко приходилось испытывать на себѣ {Цит. по Prichard. "Natural Hietory of Man", час. II., р. 686.}. Но по другимъ свѣдѣніямъ. мы узнаемъ, что въ еще болѣе раннее время готтентоты не были номадами, были еще богаче скотомъ и находились подъ властью вождей, которые признавали надъ собою власть одного верховнаго вождя. И преданія этого народа, и нѣкоторыя этимологическія указанія, даютъ право заключить, что нѣкогда распространеніе ихъ было несравненно обширнѣе, имъ принадлежала болѣе значительная часть территоріи Африки; воспоминаніе объ этомъ удерживается еще до сихъ поръ въ готтентотскихъ названіяхъ рѣкъ и горъ въ странахъ, принадлежащихъ въ настоящее время Кафрамь. Нѣкогда имъ и выдѣлившемуся отъ нихъ, еще ниже стоящему, племени Бушменовъ принадлежала вся Ю. З. Африка. Оттуда они были все болѣе и болѣе вытѣсняемы кафрами, которые придвинули ихъ наконецъ къ самой южной оконечности Африки.
Но нѣкоторыя лингвистическія основанія позволяютъ многимъ ученымъ предполагать, что странствованія готтентотовъ этимъ не ограничивались. Бликъ, составитель сборника, изъ котораго мы заимствуемъ слѣдующія ниже готтентотскія басни, ставя въ предисловіи къ названному сборнику вопросъ о томъ, насколько эти басни можно считать дѣйствительно принадлежащими готтентотамъ, а не внушенными вліяніемъ бѣлыхъ, полагаетъ, что даже при невозможности опредѣлительно рѣшить этотъ вопросъ, самый фактъ расположенія готтентотовъ къ подобнаго рода произведеніямъ является весьма характеристическимъ. Онъ забываетъ упомянуть здѣсь о свойствѣ готтентотовъ, засвидѣтельствованномъ многими путешественниками именно о ихъ особенной любви къ животнымъ. "Замѣчательна, говоритъ Фридрихъ Мюллеръ, близость готтентотовъ съ окружающимъ ихъ животнымъ міромъ. Онѣ относятся съ почитаніемъ ко многимъ изъ животныхъ и удѣляютъ имъ особое участіе, что доказывается ихъ многочисленными баснями о животныхъ {Fr. Müller, "Allgemeine Ethnographie", S. 79.}". Чтобы объяснить значительное развитіе животнаго эпоса у готтентотовъ и пристрастіе ихъ къ баснямъ, Бликъ строитъ слѣдующую теорію относительно ихъ первоначальнаго мѣстопребыванія. Именно въ языкѣ готтентотовъ онъ находитъ грамматическое сходство съ языками коптовъ, берберовъ и другими семитическими и несемитическими нарѣчіями С. Африки. Онъ приводитъ далѣе мнѣніе Адамсона, по которому языкъ готтентотскаго племени Намака сходенъ съ египетскимъ языкомъ. Такое сходство, несомнѣнное для него, даетъ ему ключъ къ объясненію присутствія животнаго эпоса у готтентотовъ, которые такимъ образомъ, по его мнѣнію, находились нѣкогда въ общеніи съ образованными народами С. Африки и могли заимствовать отъ нихъ если не самыя басни, то нѣкоторое умственное развитіе и наклонность къ поэтическому творчеству. Это мнѣніе Блика весьма соблазнительно, потому что оно, въ соединеніи съ нѣкоторыми другими подобными гипотезами, -- вродѣ извѣстной теоріи о кушитахъ, какъ древнѣйшихъ цивилизаторахъ, будто бы оставившихъ слѣды своего вліянія въ Азіи, Африкѣ, Европѣ, Америкѣ и островахъ Малайскаго архипелага, -- объясняетъ многія темныя явленія древнѣйшей исторіи. Но, къ сожалѣнію, предположеніе Блика мало подтверждается фактами и рѣшительно опровергается этнографическими авторитетами новѣйшаго времени. Относительно готтентотскаго языка Фр. Мюллеръ говоритъ совершенно опредѣленно. "Языкъ готтентотовъ есть совершенно самостоятельное нарѣчіе, несходное ни съ однимъ африканскимъ или азіятскимъ нарѣчіями" {I. с. р. 92.}. Вайцъ точно также полагаетъ, что мнѣніе Блика въ настоящее время не можетъ имѣть никакого серьезнаго этнологическаго подтвержденія.
Такимъ образомъ предположеніе о заимствованіи готтентотами всего ихъ эпоса у какого-либо болѣе цивилизованнаго народа оказывается, подобно многимъ предположеніямъ въ этомъ родѣ, слишкомъ гадательнымъ, для того чтобы можно было останавливаться на немъ. Мы воспользуемся только указаніями Блика, который изъ басенъ, помѣщаемыхъ ниже, басни, носящія заглавія: "Кража рыбы", "Судъ павіана" и "Проклятіе лошади", считаетъ новѣйшаго происхожденія; сравнительно недавнее появленіе басни о "Бѣломъ человѣкѣ и змѣѣ" также слишкомъ очевидно. Но всѣ остальныя Бликъ относитъ къ періоду, предшествовавшеиу вторженію европейцевъ.
Слѣдовательно за отсутствіемъ прямаго доказательства заимствованія готтентотскихъ басенъ, мы имѣемъ полное право предположить. что видимое сходство ихъ съ извѣстными намъ индоевропейскими баснями есть продуктъ основной одинаковости человѣческаго ума и принадлежитъ къ тому же разряду явленій въ исторіи человѣческой культуры, къ которому относится сходство между греческими и новозеландскими миѳами и объясненія нѣкоторыхъ сторонъ жизни природы, общія для американскаго дикаря и европейскаго простолюдина.
Общія начала того, что мы сказали о басняхъ готтентотовъ можетъ быть отнесено и къ сказкамъ зулусовъ. Мы прибавимъ къ этому лишь нѣсколько этнографическихъ замѣчаній относительно зулусовъ, которые, вѣроятно, даже по наслышкѣ менѣе извѣстны нашимъ читателямъ, нежели готтентоты. Зулусы составляютъ самое сильное и самое завоевательное изъ племенъ обширнаго кафрскаго народа, обитающаго къ СВ. отъ готтентотовъ, и сами живутъ въ странѣ, примыкающей къ порту Наталь. Кафры, хотя и причисляются нѣкоторыми путешественниками, напр. Уинвудомъ Ридомъ, къ негрской расѣ, но по своему физическому типу настолько отличаются отъ послѣдняго, что Фр. Миллеръ находитъ возможнымъ признать въ нихъ примѣсь семитической или хамитической крови народовъ С. Африки. Если подобное родство когда нибудь и было, то вѣроятно въ самыя незапамятныя времена и едва ли могло замѣтно отразиться на ихъ сказкахъ. Во всякомъ случаѣ этотъ вопросъ долженъ оставаться безъ утвердительнаго отвѣта, пока не будетъ ближе опредѣлено были -- ли когда либо кафры въ общеніи съ сѣверо-африканскими народами, и если были -- то съ какими именно. "Опредѣлить древность этихъ сказокъ, говоритъ М. Мюллеръ въ указанной нами статьѣ, для доказательства того, что онѣ свободны отъ всякаго иноземнаго вліянія, весьма трудно. Вообще дѣтскія сказки заимствуются однимъ народомъ у другого уже послѣ всего, и въ разсматриваемыхъ нами зулусскихъ разсказахъ черты посторонняго вліянія открыть было бы не трудно, еслибъ оно дѣйствительно имѣло мѣсто. Напротивъ того, нѣкоторые детали не доказываютъ, что онѣ относятся къ довольно отдаленному времени ихъ исторіи, потому что въ книгѣ упоминаются такіе обычаи, которые у зулусовъ уже не существуютъ болѣе. Такъ напр. одинъ изъ героевъ этихъ сказокъ для приготовленія мяса помѣщаетъ его между раскаленными камнями, чего въ настоящее время уже болѣе не дѣлается." Вообще этнографическія черты этихъ сказокъ скорѣе позволяютъ заключить о смѣшеніяхъ зулусовъ съ полинезійцами, какъ это предполагаетъ Максъ Миллеръ, нежели съ семитическими или хамитическими народами С. Африки. Если сношенія съ послѣдними и имѣли мѣсто когда нибудь, то въ весьма отдаленную эпоху, воспоминаніе о которой или вовсе изгладилось изъ памяти кафровъ или во время которой эти народы сами находились въ дикомъ состояніи.
Мы надѣемся, что читатели увидятъ въ предлагаемыхъ ниже ихъ вниманію басняхъ и сказкахъ не одинъ только сухой этнографическій матеріалъ, имѣющій для неспеціалиста такое же значеніе, какъ обломки стрѣлъ или клочки одежды дикарей. Читатели, конечно, оцѣнятъ ихъ наивно поэтическій характеръ, непосредственное пониманіе природы и искреннюю живую привязанность къ міру животныхъ, который въ глазахъ дикаря не аллегорически, но дѣйствительно живетъ и мыслитъ, какъ человѣческій міръ. Если читатель, пробѣгая эти простые разсказы, не будетъ забывать, что главное достоинство ихъ заключается въ первобытной простотѣ, свойственной воображенію людей, которымъ суждено всю жизнь оставаться дѣтьми, онъ припомнитъ, быть можетъ, что нѣчто подобное занимало и его въ дѣтскую пору его жизни, и потому не отнесется слишкомъ строго къ нелѣпости этихъ элементарныхъ вымысловъ и не посѣтуетъ на насъ за то, что мы вводимъ его въ этотъ первобытный и отдаленный отъ него міръ.
Д. К.