Не хочу. Надоело. Без маски глядится
В лицо мне седая, мещанская жисть.
Эй, кому травяная коса пригодится,
Дешевая краска, удалая кисть?
Это -- продолжение того отдела в "Яри", который называется "Темь". И в последнем стихотворении -- уже "нежно-лиловые края неба" "готовы засмеяться". Готовы вспыхнуть солнечные краски:
Смолкло. Над желтым обрывом
Оратор.
Теперь солнце зальет все "зрелища трущобных катастроф" и почти сотрет память о них. Так еще ослепительно это солнце-юность, что ничего не видно, кроме необычайного и "единого во многом" лица, и ничего не слышно, кроме ярого гула весенних зачатий. Здесь -- в клочьях неконченных эпических картин -- события нередко утопают в лирических заклинаниях, в туманах баллад, в любовных песнях. Здесь оживают народные слова и эпитеты: "сине небо, пролубь глыбкая, милы браты, голубок сизокрыл, цветок милоок, конь жолтогрив". Все живет и трепещет своей жизнью: "кудри-лежебоки", а у Яги -- "зверь-головка". Зрительные восприятия остры: "след зеленеет на белой росе", "холод высинил луга". Все здесь -- свадьбы и зачатия, битвы и пиры, потому что весна настала, и заманила, и унесла -- куда? Ярила в белой рубахе, волосом русый, со щеками алее морковного сока, встречает Перуна -- в алой рубахе, скачущего в вихре "по цветам зеленых риз". И Перун спрашивает Ярилу:
Там за лесом
Двадцать девок