2
Так я хочу . Если лирик потеряет этот лозунг и заменит его любым другим, -- он перестанет быть лириком. Этот лозунг -- его проклятие -- непорочное и светлое. Вся свобода и все рабство его в этом лозунге: в нем его свободная воля, в нем же его замкнутость в стенах мира -- "голубой тюрьмы" [Из стих. А. А. Фета "Памяти Н. Я. Данилевского".]. Лирика есть "я", макрокосм, и весь мир поэта лирического лежит в его способе восприятия. Это -- заколдованный круг, магический. Лирик -- заживо погребенный в богатой могиле, где все необходимое -- пища, питье и оружие -- с ним. О стены этой могилы, о зеленую землю и голубой свод небесный он бьется, как о чуждую ему стихию. Макрокосм для него чужероден. Но богато и пышно его восприятие макрокосма. В замкнутости -- рабство. В пышности -- свобода.
Все сказанное клонилось к тому, чтобы указать место лирика и начертить образ лирического поэта. Он сир, и мир не принимает его. В любой миг он может стать огненным вдохновителем -- и паразитом, сосущим кровь. Сила его сиротливого одиночества может сравниться только с его свободным и горделивым шествием в мире.
Из всего сказанного я считаю необходимым вывести два общих места, которые не мешает напомнить, имея в виду полную спутанность понятий, происшедшую в мозгах у некоторых критиков. Первое общее место: лирика есть лирика, и поэт есть поэт. Право самостоятельности в последнее время лирике пришлось себе отвоевывать сызнова. И она отвоевала его. В этом деле сыграл немаловажную роль журнал "Мир искусства". Теперь -- такие видные сотрудники этого журнала, как Д. В. Философов и Андрей Белый, начинают упрекать лирику в буржуазности, кощунственности, хулиганстве [Блок имеет в виду статьи Бориса Бугаева (А. Белого) "Против музыки" ("Весы", 1907, No 3) и отдельные высказывания Д. Философова, сконцентрированные позже в его статье "Весенний ветер" ("Русская мысль", 1907, No 12), в которых авторы резко выступали против "слепого преклонения" перед лирической стихией. "Человек, сотворивший из музыки кумир, -- писал Андрей Белый, -- не может не обесчестить свое слово , свою правду , свой долг ... Я влекусь к музыке... Но я имею силу презирать свой кумир и видеть в нем соблазн ложной, условной культуры. Именами у нас зачастую становится бред бессмыслицы (дипломированный ныне мистическими анархистами), а пути -- нервными конвульсиями раскормленного буржуа, плюхнувшегося в кресло концертного зала. Тем, кто ушел в музыку и там растерял свой долг, путь, свою честность, -- я хочу крикнуть: "Долой музыку!"" Д. В. Философов, вполне солидаризируясь с А. Белым, писал: "Мистика, не подчиненная никакой высшей норме, дух музыки, не связанный с сознанием, ведет к полной потере личности... Милым юношам не приходит даже в голову, как безнадежно стара, я бы сказал провинциальна, эта хулиганская мистика..." Точку зрения А. Белого, кроме Блока, оспаривал также М. Неведомский в статье "В защиту художества" ("Современный мир", 1908, No 3 - 4). ] и т. д. Остается спросить, почему они не упрекают ее в безнравственности, в которой когда-то упрекал их самих "граф Алексис Жасминов" [Граф Алексис Жасминов -- псевдоним фельетониста реакционной газеты "Новое время" В. П. Буренина.]? Из общего места, приведенного мною, следуют самые простые выводы: поэт может быть хулиганом и благовоспитанным молодым человеком -- и то и другое не повредит его поэзии, если он -- истинный поэт. Поэт может быть честным и подлецом, нравственным и развратным, кощунствующим атеистом и добрым православным. Он может быть зол и добр, труслив и благороден. Фет был умным человеком и хорошим философом, а Полонский не отличался большим умом и философом никогда не был. Поэт может быть хорошим критиком (как Валерий Брюсов) и плохим (как Андрей Белый, который поносит Сергея Городецкого и превозносит до небес Сергея Соловьева) [Блок имеет в виду рецензии А. Белого на книги С. Городецкого "Перун" и С. Соловьева "Цветы и ладан". В первой из них А. Белый писал: "Талантливая безвкусица -- вот как хочется определить многие из его стихотворных строчек... Я не люблю народничества Городецкого -- эту арлекинаду, тем более, что внутренняя субстанция его творчества... чужда заказного мифотворчества... Городецкий мифотворец по заказу: сказал Иванов: "Творите". И "затворил"" ("Перевал", 1907, No 8 - 9, стр. 103). В то же время о С. Соловьеве А. Белый писал следующее: "Соловьев о грядущем. Но к этому грядущему он пойдет уверенно и твердо... Пожелаем молодому поэту-воину блистательных побед. Порадуемся и тому, что в нивах словесности взошло перед нами новое, совершенно исключительное дарование" ("Перевал", 1907, No 7, стр. 60).]. Поэт совершенно свободен в своем творчестве, и никто не имеет права требовать от него, чтобы зеленые луга нравились ему больше, чем публичные дома.
Второе общее место гласит: поэты интересны тем, чем они отличаются друг от друга, а не тем, в чем они подобны друг другу. И так как центр тяжести всякого поэта -- его творческая личность, то сила подражательности всегда обратно пропорциональна силе творчества. Потому вопрос о школах в поэзии -- вопрос второстепенный. Перенимание чужого голоса свойственно всякому лирику, как певчей птице. Но есть пределы этого перенимания, и поэт, перешагнувший такой предел, становится рабским подражателем. В силу этого он уже не составляет "лирической единицы" и, не принадлежа к сонму поэтов, не может быть причислен и к школе. Таким образом, в истинных поэтах, из которых и слагается поэтическая плеяда данной эпохи, подражательность и влияния всегда пересиливаются личным творчеством, которое и занимает первое место.
Из всего этого следует то, что группировка поэтов по школам, по "мироотношению", по "способам восприятия" -- труд праздный и неблагодарный. Поэт всегда хочет разно относиться к миру и разно воспринимать его и, вслушиваясь, перенимать разные голоса. Потому лирика нельзя накрыть крышкой, нельзя разграфить страничку и занести имена лириков в разные графы. Лирик того и гляди перескочит через несколько граф и займет то место, которое разграфлявший бумажку критик тщательно охранял от его вторжения. Никакие тенденции не властны над поэтами. Поэты не могут быть ни "эстетическими индивидуалистами", ни "чистыми символистами", ни "мистическими реалистами", ни "мистическими анархистами" или "соборными индивидуалистами" (если бы даже последние две категории были реальными факторами жизни или искусства).
Переходя к разбору лирики последних месяцев, я постараюсь постоянно иметь в виду указанные общие места. Если они и сковывают, как присяга, то зато дают свободу от всяких посторонних тенденций, липнущих и жалящих, как слабые комары.
3. БАЛЬМОНТ. "ЖАР-ПТИЦА"
Когда слушаешь Бальмонта -- всегда слушаешь весну. Никто не окутывает души таким светлым туманом, как Бальмонт. Никто не развевает этого тумана таким свежим ветром, как Бальмонт. Никто до сих пор не равен ему в его "певучей силе". Те, кто согласился пойти за ним, пройти весь его многоцветный путь и видеть вместе с ним его жемчужные сны, -- останутся навеки благодарны ему. Он -- среди душных городов и событий -- сохранил в душе весну, сохранил для себя и для всякого, кто верил в его певучую волю.
Было легко пройти с ним его необъятный путь. Так ярко было всегда его солнце, так вовремя умерялся зной его лучен и наступали синие прохладные вечера. И так недолги были неизбежные душные ночи, и опять уже серебрилась на всех лепестках утренняя роса.