Маленький норвежский городок. 3000 жителей. Разговаривают все о коммерции. Везде щелкают счеты - кроме тех мест, где нечего считать и не о чем разговаривать; зато там также нечего есть. Иногда, пожалуй, читают Библию. Остальные занятия считаются неприличными; да вряд ли там кто и знает, что у людей бывают другие занятия.
В домике на городской площади без единого дерева живет купец с семьей. Против окна - церковь с высокой папертью; направо - позорный столб; налево - тюрьма и сумасшедший дом. Круглые сутки - грохот и гул далеких водопадов, в дневные часы прорезываемый "еще чем-то вроде то хриплых, то визгливых, то стонущих женских криков".
Странные звуки, странный вид из окна, странная жизнь; не для нас, впрочем; каждый из нас непростительно солжет, если скажет, что не видал в жизни чего-нибудь позорного, чего-нибудь тюремного, чего-нибудь сумасшедшего; что какая-нибудь "высокая паперть" вечным тупиком не упиралась в его окно; что он не слыхал ничего "хриплого, визгливого и стонущего".
Все это мы видали и слыхали не раз.
В купеческом семействе рождается сын: Генрих Ибсен. Все описанное глубоко врезается ему в память. Хриплые звуки, - объясняет он впоследствии, - это "работали на водопадах сотни лесопилок. Читая о гильотине, я всегда вспоминал об этих лесопилках".
Таких "благодарных" воспоминаний и у нас не занимать стать. Для многих из нас - жить среди современной жестокости и нелепости, "у позорного столба, под стон лесопилок", - значит ожесточить то, что в душе должно быть нежным, размягчить то, что должно быть твердым: живую ткань сердца превратить в железное сито, легко отбрасывающее от себя людские пени; огонь воли залить водой, опустить руки, решить, что жизнь есть роковая, хотя и тяжелая необходимость. Но - "с волками жить, по-волчьи выть".
С Ибсеном этого не случилось. Будущее его покажет нам, сохранил ли он нежную ткань сердца. Возрос и возмужал он по крайней мере в воззрениях человеческих, а воли ему хватило на то, чтобы свершить путь, напоминающий, хоть и смутно и нелепо, путь героя. С Ибсеном произошло то же, что с Зигфридом; только не в дремучем лесу, не в молниях и радугах Валгаллы, не в огненном кольце Валкирии,- а в нашем будничном и сером свете (припомним однако: полуденная скука в дремучем лесу; Зигфрид тупо строгает прутик; зевки Фафнера в пещере; в Рейне скучно плещутся глупые рыбы).
Ибсен, с последовательностью, конечно роковой, порывает связь с родительским домом, где ему нечего делать; в самом деле, что делать "герою" со старым карлой, который думает только о золоте (о коммерции, о сельдях) и варит сыну мерзкое зелье - готовит ему торговую карьеру. Ибсен ушел. Покидая родной городишко шестнадцати лет от роду, он, как бы в награду, или в предвестие, увидал впервые Северное море. Так Зигфрид,, впервые прислушавшийся к шуму леса, не различил сначала отдельных голосов, только остановился очарованный.
Через несколько лет, после упорной борьбы с обществом и отчаянья при виде упадка родины, Ибсен с тою же роковой последовательностью покидает и родину и общество. "Будут норвежцы брести еле-еле по полю жизни!.." - восклицает он. Конечно, кто такие норвежцы, как не "общество" злых и корявых Нибелунгов, пребывающих в домашних спорах? Кто посильней, бьет того, кто послабее: Фафнер - Альбериха, Альберих - Миме, Миме - своих карликов. Купец Олаксен строит спичечную фабрику и для этого разрушает лавочку торгаша Торлаксена.
Ибсен поднимает над своими Нибелунгами бич сатиры: "Я поднял бич сатиры над любовью и браком, потому вполне в порядке вещей, что раздалось столько воплей в защиту и брака и любви" (из предисловия к "Комедии любви"). Нибелунги разозлились и восстали. "Слушай, сыночек Зигфрид, я ведь всегда от души тебя ненавидел и хочу срубить тебе голову", - говорит глупый Миме Зигфриду. В ответ он получает удар меча.