Итак, Ибсен возвращается "к родной и близкой" (как говорится) действительности. Он анализирует и врачует "язвы общества". В руках у него - микроскоп и скальпель.
Разве не тревожили Ибсена давно уже общественные вопросы? Разве он был когда-нибудь вне национальности, вне родных? Разве не вопрошал он еще в ранней юности норвежских скальдов, "не на пользу ли народу дан им поэтический дар"?
Мораль и польза! Виват! Ибсен стал реформатором! Ибсен перестал быть "чистым художником"! - К нему бросается свора публицистов, критиков. Он повторяет им: "Столпы общества" - раз! "Кукольный дом" - два! "Доктор Стокман" - три. Голодные критики хапают, не разбирая, нет ли в каком-нибудь из этих вкусных "вопросов" - кусочка иглы. Пятьдесят Нор выходят из себя, чтобы острее, больнее, талантливее изобразить в лицах проклятый женский вопрос. Для одной из них галантный Ибсен даже меняет конец "Норы" (шутка сказать - наоборот!).
Herr Ibsen пишет, гуляет, делает указания актерам. К назойливо лезущему не вовремя гостю Herr Ibsen выходит с пером в руках. С пера капают чернила.
Это единственный знак досады, ни слова нелюбезного, - и гость сконфужен. Fru Ibsen блюдет покой и пищеварение супруга. Когда на улице наберется достаточно народу, она отдергивает занавеску: взорам зевак представляется Ибсен, погруженный в работу.
Теперь Ибсен роняет бездонные, многозначные, не всем одинаково понятные слова:
Знакома мне паденья глубина.
Весенних басен книга прочтена.
Мне время есть размыслить о морали.
Что значит "глубина паденья"? Если сопоставить эти слова с "трупом в трюме" (чей труп?), становится жутковато. Слышите грохот лавины, погребающей под собою Бранда? И голос Сольвейг, баюкающий усталого путника?