* Книга Н.А. Котляревского "Лермонтов".
** Возражения СМ. Соловьева в "Вопросах жизни" 1905. VIII.
*** О возражении С.Н. Булгакова см. примечание к V письму. Своеобразная оценка Блоком статьи С.Н. Булгакова - "что-то совсем, совсем не о том..." - объясняется романтическим высокомерием, которое было свойственно поэтам той эпохи. На самом деле, несмотря на отсутствие в этой статье символизма, в ней все-таки ставится и отчасти разрешается существенный вопрос об аскетизме и трагедии с христианской точки зрения. Блок понимал только один язык - язык символизма. А если он иногда высказывал суждения о произведениях, написанных на ином "языке", это его понимание всегда надо принимать весьма условно. Автор статьи "Поэзия Владимира Соловьева" в настоящее время не согласен с тогдашними своими заявлениями. А тогда он писал: "Соловьев последователен, когда говорит с обычной для него определенностью:
Всю жизнь, с которою так тягостно считаться,
Какой-то сказкою считаю я теперь...
Здесь необходимо отметить, что взгляд Соловьева на жизнь как на "сказку" коренным образом отличается от того понимания мира, которое хотя и характеризуется чувством трагического надлома этой жизни, однако вовсе не исключает святости жизненной основы. Для такого миросозерцания жизнь раскрывается в своей глубине не только как процесс трагического освобождения, сопряженного с мировым и индивидуальным страданием, но и как процесс непрерывного тайнодействия, непрерывного счастливого общения с истинно-реальною первоосновою. Если Соловьев-философ не отвергает всего мира, то Соловьев-поэт не может скрыть своего презрения к этому миру, к этой жизни, с которою так тягостно считаться. Для нас драгоценна эта откровенность поэта. Она дает нам возможность заметить то, что ускользает от нас в его метафизических построениях. Я говорю о непримиримости психологии исторического христианства с любовью к жизни".
И далее: "Поэзия смерти празднует свою черную победу в стихах Соловьева. Мы не хотим отрицать, что в трагическом миросозерцании монаха-поэта есть истинное величие. Мы желали только отметить, что душевное настроение, которое преобладало у Соловьева, несовместимо с любовью и творчеством здесь, на земле. Между спящей ледяной вершиной и цветущей долиной разверзается пропасть. Перебросить через эту пропасть мост не умел Соловьев, как не сумело это сделать все историческое христианство. Всю свою жизнь, во всех философских и богословских трудах, Соловьев стремился именно к совмещению мира и Христа, к примирению религии Христа с религией Земли, - и если ему удавалось иногда внешним образом примирить эти начала, в минуты поэтического творчества он не мог быть неоткровенным, и тотчас же наступал разлад, и хаос праздновал свою страшную победу". "Вопросы жизни". 1905. V Стр. 111 - 113. Эта статья вошла в брошюру "О мистическом анархизме" с заглавием "О софианстве" и впоследствии напечатана в собр. соч. Георгия Чулкова, изд. "Шиповник", V т., стр. 111 - 117. Цитированные места и дали повод Блоку написать: "Я хотел спорить с Вами о тех пунктах Вашей статьи, где говорится о трагическом разладе, аскетическом мировоззрении и черной победе смерти..."
**** О странном смехе Соловьева см. статью Блока "Рыцарь-монах" в сборн. "О Влад. Соловьеве", изд. "Путь". М., 1911. Стр. 99: "Он научился забывать время, он только усмирял его, набрасывая на косматую шерсть чудовища легкую серебристую фату смеха; вот почему этот смех был иногда и страшен и странен".
О смехе Соловьева есть и в воспоминаниях В.Н. Княжнина: "А.А. Блок". СПб., 1922. Стр. 45.
***** О встрече с Соловьевым в этой же статье Блок пишет: "Одно воспоминание для меня неизгладимо. Лет 12 назад в бесцветный петербургский день я провожал гроб умершей. Передо мною шел большого роста худой человек в старенькой шубе с непокрытой головой. Перепархивал редкий снег, но все было одноцветно и белесовато, как бывает только в Петербурге, а снег можно было видеть только на фоне идущей впереди фигуры; на буром воротнике шубы лежали длинные серо-стальные пряди волос. Фигура казалась силуэтом, до того она была жутко непохожа на окружающее. Рядом со мною генерал сказал соседке: "Знаете, кто эта дубина? Владимир Соловьев". Действительно, шествие этого человека казалось диким среди кучки обыкновенных людей, трусивших за колесницей...". Стр. 96. Ср. также статью Блока "Владимир Соловьев и наши дни". "Записки мечтателей". 1921,2 - 3.