(В середине моего жизненного пути (ит.))
Напрасное обольщение! - Гибель была ближе, чем думал поэт: эта "средина жизненной дороги" была в действительности началом ее конца. Во всей непреложности встала старинная угроза: уже не воля Погодина, не воля Фета, а то первоначальное: светлый сильф с душой из крепкой стали, которого "так любить другому, кто б он ни был, невозможно".
В последний раз кинулись на Григорьева финские белые ночи, "сырые ночи Полюстрова". Последняя поэма, также лишенная действия, как первые, - уже какой-то раздирающий крик, "кусок живого мяса, вырванного с кровью" ["Разговор с Ив. Ив.". - "Сын отечества", 1862.]. Совесть и "адская печаль" терзают: "Если б я кого убил, меня бы так не грызла совесть". Забвение - только в вине, которое вначале - "древний дар Лиэя", а под конец - проще:
...Знобко... Сердца боли
Как будто стихли... Водки, что ли?
Последние стихи обращены к "далекому призраку". Теперь это лик "карающий и гневно-скорбный". Поздно!
Последнее слово в стихах - бедная, бедная метафора: "обитель идеала"; такая же бедная, как слова о "Великом Художнике", о Калиостро и столоверчении; как тот интеллигент, который сидел в Григорьеве и так и не был побежден до конца Григорьевым-поэтом; как вечные заглядыванья в душевный хаос, в "человеческое", без догадки взглянуть на небо.
Я приложил бы к описанию этой жизни картинку: сумерки; крайняя деревенская изба одним подгнившим углом уходит в землю; на смятом жнивье - худая лошадь, хвост треплется по ветру; высоко из прясла торчит конец жерди; и все это величаво и торжественно до слез: это - наше, русское.
Январь 1915
Впервые опубликовано в журнале "Золотое руно", 1916.