В москвитяниновском периоде жизни Григорьев предался критике, отчего стихов стало меньше. Если не считать "Искусство и правду" (все-таки не такую безнадежную прозу, как думать принято), Григорьев, однако, оставил такое прекрасное стихотворение, как "Вечер душен, ветер воет" ("Борьба") и такие единственные в своем роде перлы русской лирики, как "О, говори хоть ты со мной, подруга семиструнная..." и "Две гитары" (там же). Все эти три стихотворения приближаются уже каким-то образом к народному творчеству: непрерывной мелодией, отсутствием прежних досадных ("психологических") спотыканий и перебоев.
Европа сообщила григорьевской музе сравнительную четкость, мало ей свойственную. Надышавшись насыщенным древностью воздухом, Григорьев понял острее свое; он сознал себя как "последнего романтика", и едкая горечь этого сознания придала стихам его остроту и четкость, что сказалось даже в форме: в стихотворении "Глубокий мрак" (из "Импровизаций странствующего романтика") форма и содержание - почти одно целое; поэма "Venezia labella" ("Прекрасная Венеция" (ит.)) написана "сонетами" (хотя в седьмом и двенадцатом - по 15 строк!!), потому что эти "формы держат душу в приличной узде".
Владения последнего романтика - "лишь в краях мечты". Он окружен "глубоким мраком", откуда возникает порою чей-то "девственный, необычайный, дышащий страстью лик" и вырывается "страшный вопль знакомой скрипки". Душа уже проникнута безочарованием: "устала таинственному верить"; "пора привыкать блуждать по морю senza amare" (без любви (ит.)) (о, страшная русская игра! Кто шепнул ему, что можно в самом деле senza amare andare sul mare (без любви блуждать по морю (ит.)), - и не погибнуть?).
Как это произошло? - в нем "билась какая-то неправильная жила". Он впустил к себе в душу какие-то чужие "слепо-страстные, иль страстно-легкомысленные души". И вот -
...жестоко
Наказан я за вызов темных сил...
Проклятый коршун памяти глубоко
Мне в сердце когти острые вонзил,
И клювом жадным вся душа изрыта
Nel mezzo del cammin di mia vita!