Душевный строй истинного поэта выражается во всем, вплоть до знаков препинания. Мы не можем говорить вполне утвердительно, ибо не сверялись с рукописями, но смеем думать, что четыре точки в многоточии, упорно повторяющиеся в юношеских стихах и сменяющиеся позже тремя точками, - дело не одной типографской случайности. Не наше дело - раскрывать "профессиональные тайны" художников, это завело бы нас далеко; потому мы ограничиваемся только тем, что отметим эти четыре точки, так же как досадное обилие запятых; последнее гораздо менее интересно и свидетельствует разве только о душевной оторопи, от которой не было спасенья поэту.
Вторая, "петербуржская" пора жизни была самою плодовитой. Григорьев говорит ["Краткий послужной список".], что начал писать "напряженнейшие стихи" и "городил в стихах и повестях ерундищу непроходимую, но зато свою, не кружка". Плетнев утверждал, что петербургские стихи Григорьева "читать страшно по атеизму". Действительно, за звучащими все чаще минорными (гражданскими) нотами чувствуется борьба неравная: борьба человеческих сил с теми силами, которых человеку одному не одолеть. Тут-то (через пять-десять лет после смерти Пушкина!) в стихи начинают втираться выражения: "до пошлости смешной жребий", "он сочувствовал волнующим нас вопросам", "пара ярких глаз", "знойная физиономия" - и многое другое. Еще сохранились детские четыре точки, но стихи стали уже многословнее и небрежней. Нежный инструмент - душа поэта - страдает нестерпимо: струны его рвет и терзает "интеллигентный гитарист". Много голосов слышится в стихах Григорьева этой поры: то молитвенный (доселе неоцененные "Гимны" [Например, г. Спиридонов полагает, что это "произведения более чем слабые" ("Современник", 1914, октябрь.)], отмеченное язвительной критикой "зане"); то цыганский (вечные "вполне", "сполна","порой"); то "гражданский" ("Город", "Героям нашего времени", "Нет, не тебе идти за мной"). В "Гимнах" и других стихах критики, улавливая словечки зане, больной и т.п., прозевали слова о великой радости; зато "гражданские" стихи, несмотря на то, что в них есть действительно прекрасные строфы, дали всем критикам повод для похвал (за либерализм).
Самые большие (по размеру) памятники петербургского периода - драма "Два эгоизма" и пять поэм ("Олимпий Радин", "Видения", "Встреча", "Отпетая" и "Предсмертная исповедь"). В драме, полной цыганства, масок, вина, карт, отравлений и "расставаний в безмолвном и гордом страдании", Григорьев возвышается временами до лермонтовской прозорливости (именно лермонтовское было в нем тогда особенно сильно). Зато поэмы свидетельствуют более о том, как сам себя умалял поэт, путаясь в убогой психологии "несчастной любви" и не находя для этой любви истинных и достойных ее истолкований. Оттого так мелка ирония и так бедно действие этих поэм: "благородный атеист" (и фамилия-то у него "Моровой"!), не признающий "законов света" (о "свете" довольно по-замоскворецки: "И кончик ножки из-под платья из общих дамских ног изъятье" (!?), страдальчески и вдохновенно проводит время с любимой женщиной в... разговорах:
Они идут и тихо говорят,
О чем?.. Бог весть....
( " Видения ")
....Идут
Они давно уж вместе двое
И разговор живой ведут.
( " Встреча " )