Мы -- девы морские, Орфей, Орфей!
Мы -- дети тоски и глухих скорбей!
Мы -- Хаоса души! Сойди заглянуть
Ночных очей в пустую муть!63
"Прозрачность" -- книга испытаний, одинокая проба крыльев. О ней нельзя говорить так, как о "Кормчих звездах". Она менее замкнута и более вдохновенна. "Кормчие звезды" вспоминаются сквозь ее легкость, как благословенный романтический труд.
Стихи Вяч. Иванова -- истинно романтичны; некогда русские романтики оправдывали народную поэзию, изучали, вдохновенно подражали ей. Новому романтику нет уже нужды оправдывать ее. Законность утверждена, рождается новая мечта: снова потонуть в народной душе. Мечта облекается в панцирь метода, в теорию.
Вдохновение Вяч. Иванова параллельно теории. Он пробует голоса забытых размеров, способных сызнова зазвучать. И здесь мы снова видим его бродящим по священной Элладе. В "Кормчих звездах" несколько стихотворений подчинено размерам Алкея и Сапфо64. В "Прозрачности" применяются уже размеры древних дифирамбов, "предназначавшихся для музыкального исполнения в масках и обстановке трагической сцены"65. Дифирамб -- элемент трагедии -- того "всенародного мифотворческого искусства" страдающего бога, возврат к которому "сквозь леса символов" очевиден для поэта.
Вяч. Иванов оправдывает символическую поэзию теорией. Верим, что поэзия будущего оправдает теорию; теория -- не рационалистична, она -- молитвенное "созерцание", -- прозрение мглы в прощальную пору, когда
Улыбкой Осени спокойной
Яснеет хладная лазурь66.