Мы близки к их эпохе. Мы должны взглянуть любовно на роковой раскол "поэта и черни". Никто уж не станет подражать народной поэзии, как тогда подражали Гомеру. Мы сознали, что "род" не властен и наступило раздолье "вида" и "индивида". Быть может, это раздолье охвачено сумерками, как тогда, в Александрии, за два -- три века перед явлением Всемирного Слова. "Мы, позднее племя, мечтаем... о "большом искусстве", призванном сменить единственно доступное нам малое, личное, случайное, рассчитанное на постижение и миросозерцание немногих, оторванных и отъединенных" {Вяч. Иванов. "Эллинская религия страдающего бога". -- "Новый путь 1904, январь, стр. 133.}. Необходима спокойная внутренняя мера, тонкое и мудрое прозрение, чтобы не отчаиваться. Именно этим оружием обладает Вяч. Иванов, выступая на защиту прав современного поэта быть символистом. Вот сущность его статьи по поводу пушкинского Ямба8 -- о расколе между "гением и толпой" {"Весы", 1904, No 3.}.
Раскол совершился в момент, когда гений "не опознал себя". Сократ не послушался тайного голоса, повелевшего ему "заниматься музыкой"9. Яд был поднесен ему за "измену стихии народной -- духу музыки и духу мифа". Гений перестает быть учителем. Ему "нечего дать толпе, потому что для новых откровений (а говорить ему дано только новое) дух влечет его сначала уединиться с его богом" -- в пустыню.
У нас еще Пушкин проронил: "Procul este profane" {Уйдите, непосвященные (лат.). -- Ред.}. Лермонтов роптал. Тютчев совсем умолк для толпы. Явились "чувства и мечты", которые мог "заглушить наружный шум, дневные ослепить лучи"10. Наступило безмолвие, "страдание отъединенности", во искупление "гордости Поэта"!
Страдание не убило "звуков сладких и молитв"11. Поэт -- проклятый толпою, раскольник -- живет "укрепительным подвигом умного деланья". Без подвига -- раскол бездушен. В нем -- великий соблазн современности: бегущий от смерти -- сам умирает в пути, и вот мы видим призрак бегства; в действительности -- это только труп в застывшей позе бегуна.
Тайное "умное деланье", которым крепнут поэты12, покинувшие родную народную стихию, -- это вопрошание, прислушивание к чуть внятному ответу, "что для других неуловим"; вопрошающий должен обладать тем единственным словом заклинания, которое еще не стало "ложью". И вот -- слово становится "только указанием, только намеком, только символом".
Символ -- "некая изначальная форма и категория", "искони заложенная народом в душу его певцов". Символ "неадекватен внешнему слову". Он "многолик, многозначущ и всегда темен в последней глубине". "Символ имеет душу и внутреннее развитие, он живет и перерождается". Путь символов -- путь по забытым следам, на котором вспоминается "юность мира". Это -- путь познания, как воспоминания (Платон)13. Поэт, идущий по пути символизма, есть бессознательный орган народного воспоминания. "По мере того, как бледнеют и исчезают следы поздних воздействий его стеснявшей среды, яснеет и определяется в изначальном напечатлении его "наследье родовое""14. Так искупается отчуждение поэта от народной стихии: страдательный путь символизма есть "погружение в стихию фольклора", где "поэт" и "чернь" вновь познают друг друга. "Поэт" становится народным, "чернь" -- народом при свете всеобщего мифа.
"Минует срок отъединения. Мы идем тропой символа к мифу. Большое искусство -- искусство мифотворческое... К символу миф относится, как дуб к желудю"15.
Миф есть "образное раскрытие имманентной истины духовного самоутверждения народного и вселенского". Миф есть раскрытие воплощения -- таков вывод Вячеслава Иванова. Он знаменателен.
Современный художник-бродяга, ушедший из дома тех, кто казался своими, еще не приставший к истинно-своим, -- приютился в пещере. "Немногое извне (пещеры) доступно было взору; но чрез то звезды я видел ясными и крупными необычно"16, -- говорит Дант. Эти слова Вяч. Иванов избрал эпиграфом "Кормчих звезд". Звезды -- единственные водители; они предопределяют служение, обещают беспредельную свободу в час, когда постыла стихийная свобода поэта, сказавшего: "Плывем... Куда ж нам плыть?"17 "Невнятный язык", темная частность символа -- мучительно необходимая ступень к солнечной музыке, к светлому всеобщему мифу.
Так определяет теория историческое право современного поэта говорить, не приспособляясь ко всеобщему пониманию. Мы уже испытали соблазны этого давно предчувствованного положения; мы пережили ту пору, когда право начинало становиться обязанностью. Однако до сих пор многие считают не сразу понятное -- нелепым. Вяч. Иванов не увеличит их числа. Его творчество не бросает ни одной подачки и, при всей своей тяжеловесности и трудности, не напрашивается на пародию. Оно спокойно и уверенно, часто почти теоретично. Оно сознательно и уравновешенно до того, что часто трудно понять, как мраморный стих вместил тончайшие прозрения. Оно -- плод труда не менее, чем вдохновения. Поэт, вооруженный тонкой техникой, широкой образованностью, и вместе -- глубоко новый художник -- останавливает на себе пристальное и любовное внимание.