Ключа таинственного шепот21.
Постепенно уходя, удаляясь на свидание с целомудренной "непонятной людям", Музой своей, Вяч. Иванов намечает ряд переходов от берега вдаль. Мы будем следовать за ним. Еще на берегу запевает он ту песню, которую пели многие кормщики наши -- Тютчев, Хомяков, Вл. Соловьев22: это песня о родине, вера в ее крепость. Это -- религиозно-славянофильская поэзия; конец ее длинной цепи приемлет и Вяч. Иванов, примыкая к хору истории. Общая судьба такой поэзии -- некоторая неподвижность. Содержание ее почти не терпит "шепота", свойственного чистой лирике; роковым образом -- здесь почти все высказывается вслух. Вяч. Иванов и здесь сумел, однако, понизить голос до возможной степени лирического шепота. Одно из последних и лучших стихотворений его в этом роде -- "Озимь" {"Вопросы жизни" -- февраль.}. Сюда же относятся "Парижские эпиграммы"23 -- острые, краткие, стильные.
Но только следуя за поэтом далее, к темным ключам народной символики, мы начинаем различать все явственнее его родную стихию. Медленно, руководимые опытностью, "тихо дивясь" мы вступаем в полные сумерки пещеры, откуда видны "звезды -- яркие и крупные необычно". Поэт, как исследователь, не нарушая мгновений созерцания, снимает с глаз повязку за повязкой, приучая к прозрению мглы, из которой -- мы знаем -- скоро поднимутся жуткие образы. Когда-то уже снились они: мы в сумерках, как в прошлом; и опять возвращается то, что уснуло в воспоминании. Ласковость сонных воспоминаний обещает иное: то, что видели "в зерцале гадания", -- увидим "лицом к лицу".
Мы -- над родником чистой лирики; он всегда отражал прошедшее как грядущее, воспоминание как обетование. Мы переживаем древность свою и прельщены строгой "уставностью" стихов. Мы задумчиво созерцаем, пробужденные вместе с поэтом к прошлому, древнему. Над нами мерцают о будущем "кормчие звезды".
И был я подобен
Уснувшему розовым вечером
На палубе шаткой
При кликах пловцов.
Подъемлющих якорь.
Проснулся -- глядит