[Ответ на письмо].
Правду вы говорите, что Бог брани и мира, в конце концов -- Бог любви. Иначе и жить было бы невозможно, и страшно было б умирать.
Не бывали ль вы здесь? Как, и что я не воображала, ничего я подобного вообразить не могла, -- даже приблизительно. Страшное прошедшее так и смотрит вам в глаза, куда не повернёте взгляд. Но это прошедшее так величественно, даже в своём горе и запустении, что всё же возвышает душу:
Но, вот что принижает, и истомляет мысль и сердце, это видеть, как не сумели сохранить и сосредоточить и употребить живую нравственную силу, явившуюся во время этого перелома в народной жизни. Не сумели; и до сих пор не думают о влиянии предания этой чистой славы на возрастающее поколение. До сих пор ещё не поговаривают о переведении приготовительной к морскому корпусу школы в Николаеве сюда, под сень Лазаревой статуи и гробниц славных адмиралов, в лучшем порте в мире, перед открытым морем, около пристани, где причалил св. Андрей Апостол, около места, где на развалинах храма Дианы молились и проповедовали первые епископы -- мученики православные, и тех мест, где великий епископ, современник Петра Апостола, вырыл пещерные церкви в скале, и тех мест, где зародилась у св. Кирилла первая мысль о славянской азбуке. Тут соединяются воспоминания о древнем классическом мире и о мире, возобновлённом христианскою проповедью. О крещении Руси, о походах наших первых князей на Царьград и о создании ими земли русской, о долгой борьбе наших предков со всевозможными набегами хищных племён азиатских: печенегов, половцев, монголов; и наконец о славном царствовании Екатерины, и чистейшей высокой славе наших дней! Не может такая обстановка не влиять на дух юношества, учащегося, изучающего историю здесь, -- не может не влиять на расположения к морю и морской службе. И всё это остается втуне. Вот что принижает дух.
Всё это так сильно чувствуется на месте, и так мало понимается вдали.
Мы делаем с нравственными силами России то же, что с сельским хозяйством. Вместо того, чтобы извлекать пользу из нашей пашни, удобряя её и разумно чередуя посевом, мы изнуряем её изо всех наших сил, и потом забрасываем, на долгие годы, называя это залежим хозяйством. Так делаем и с людьми: сверх сил человеческих истощаем их в то время, когда они необходимы, потом покидаем их, предоставляя полному бездействию и забвению, вместо того, чтобы беречь их для духовного посева на ниве народной следующему поколению.
Вот мои грустные мысли; но Бог любви и милосердия помимо нас, незримо, незаметно, как перелетает древесное семя по воздуху и оплодотворяет рощи и леса, засеет добрым семенем Россию, несмотря на всю нашу безобразную леность и глупость!
Вчера утром, мы поехали в отстраивающийся новый собор св. Владимира. На горе, видим отовсюду, со своими круглыми Византийскими куполами возвышается он, белым, изящным мавзолеем над убитым городом и памятником над могилами тех, которые были вождями его в битве, утешителями в его долгой агонии и ныне лежат сторожами дорогих развалин. Внутри уже отделывают церковь белым мрамором, с резными на нём узорами (так сказать) из надписей славянских полувязью, и работают теперь над стенной живописью; -начатые изображения очень хороши.
Разумеется здесь, в церкви самого склепа, внизу, мы отслужили панихиду по убитым Адмирала ми Лазареве. Странное чувство! Здесь именно, как и на кладбище северной стороны, менее страдает сердце, нежели среди развалин, где не лежат трупы умерших людей, но где эти груды камней так резко и громко говорят о сокрушённых силах и надеждах, о запустении, злобе и вражде.
Здесь, в этих новых, белых стенах храма, над могилами Лазарева, Корнилова, Истомина, Нахимова, их жизнь, уже загробная, как бы продолжается на ваших глазах, их дух здесь присущ, они как бы нашёптывают вам этим малым, тонким гласом, слышанным некогда пророком Илией: "Бог несть Бог мертвых, но Бог живых и Он наш Бог!"