Вероятно, к этой самой пристани, от которой мы отправились, пристали галеры с греческой царевной Анной, невестой князя Владимира Святого.
Анна царевна, одно из исторических лиц, мне особенно милых. Как мало ею занимаются историки, и даже народные былины о ней молчат; и у одного только Толстого она выходит тем миловидным, симпатичным явлением, которым всегда казалась моему воображению. Анна, из высокообразованного круга наипросвещённейшего народа древности, со страхом и отвращением едет в неведомый Гиперборейский край, к дикому завоевателю, как Ифигения или дочь Иефайя, жертвою на спасение отечества; едет, окружённая всем блеском Византийского двора, и замирает у неё сердце, и теряется ум в предположениях о горькой доле, ожидающей её. Вот, у этой пристани, встречает её с восторгом толпа её единоверцев греков, и видит она великолепный город, блестящий всеми богатствами искусства и торговли; -- но она знает, что не тут ей жить, а в какой-то дикой дали языческой, и узнаёт, что ко всем горестям, ожидающим её, прибавилось ещё горе: жених её ослеп!
Что должна была чувствовать нареченная невеста? Какой тяжёлый крест ложился на её молодые плечи? Как поднять его? Как донести до конца? Какой же узкий путь назначен ей Провидением, чтоб войти в царство небесное! Но на этом пути мы никогда не оставлены одни, и с Анной, невидимо ей, шла по трудной дороге благодать Святого Духа. Мы видим, что через немного дней её влияние покоряет гордость воина-победителя, и по её слову он решается принять крещение в этом униженном, беспомощном виде -- слепца.
И совершается первое, многознаменательное чудо над ним. Он прозрел! Прозрел, и вместе со светом дня увидел новое для него явление: достоинство вместе с кротостью, царственную грацию с нежной чистотою взора, нравственную красоту, неведомую ему дотоле, которая просвечивала сквозь внешний блеск наряда христианской царевны.
Так рисовалось в моём воображении первое впечатление на Владимира его невесты. Не говорится в летописях о её красоте, но отмечено сразу её влияние, а на недавнего язычника, конечно, наружность должна была влиять.
В своём гареме князь Киевский имел и жён христианок. Борис был сын болгарки, вероятно, крещёной, но эти несчастные женщины были пленные рабыни, силою взятые во двор княжеский, и они могли лишь горестным смирением и горькими слезами разниться от язычниц, их окружающих. Однако, Владимир был не дюжинный деспот. -- Недаром провёл он свои первые года в семействе Ольги христианки.
Среди необузданности его восьмилетней самостоятельной жизни, как предводителя русских дружин, -- среди воинственных походов, шумных пиров, свирепых жеpтвопpиношeний, -- среди всех наслаждений языческих, где "вино веселит сердце человека", в этом человеческом сердце Владимира была же неутолимая жажда чего-то высшего и лучшего, чего-то невиданного, но чуемого, которое влекло его к перемене жизни, и это-то невиданное, но чуемое предстало ему в образе христианской просвещённой женщины, во всём обаянии душевной чистоты и умственного превосходства над всем окружающим его. Не картина же страшного суда, как художественно она бы ни рисовала будущую жизнь, -- и не богословские претя латынян, евреев и магометан решили перемену его верований. Семя, брошенное Ольгой в сердце ребёнка, сношения с крещёными варягами во время его бегства из Новгорода, пример многочисленных христиан в собственной дружине и между киевлянами, всё это подготовляло ум Владимира к той перемене, необходимость которой, в политическом отношении, понимал его разум, но которой высокая нравственная сила была непостижима для него, и мы видим, что он шёл на Херсонес завоевать силой оружия и веру и брачный союз с Византийским царственным домом; а потом, по возвращении его в Киев, уже не умный политик, не искусный военачальник является в нём -- а сердце ново, а полнейшее изменение самого человека и государя, -- и как в прекрасных стихах Толстого, так и в действительности, на новый спасительный, просветительный подвиг христианский поистине зовёт он дружину и народ.
Вот это-то сердце ново пробудила в нём царевна Анна, -- по всему вероятию, и люблю я её за то, как люблю многие исторические личности, будто знакомые и родственные мне, так сживаюсь с ними интимно и близко в моём воображении.
Из этого тихого мира житий и баллад, разбудила меня грозная действительность современного опустошения на берегах южной бухты; -- и хотя качка улеглась, и плавно шёл катер, однако мир душевный пропал, и изнывало сердце опять, когда вышли мы на берег у графской пристани и направились к "Кисту" домой[13].
Севастополь, 24 мая 1875 года.