Все эти картины прошлого так и роились в моей памяти, и прекрасное, оживлённое лицо Елены Павловны, как будто наяву рисовалось мне в этой комнатке, где никогда она не бывала при жизни, но где душою витала во всё это скорбное время, следя в мыслях за работою и подвигами великих тружеников Севастополя! В этой комнатке да сохраняется наглядно благодарная память о подвиге её!
И так, с сердцем, переполненным благоговейной любви к усопшей нашей имениннице, отправилась я в Херсонес, после раннего нашего обеда. Дорога лежала чрез одну из главных улиц, Морскую, и эта улица теперь самая печальная, самая страшная: едете и видите только груды камней с обеих сторон, по всему протяжению улицы, нигде нет признаков восстановления. Должно быть, очень хорош и грозен был наш Черноморский флот, очень много обещал несокрушимый дух его, и искусны были плаватели Лазаревской школы, что англичанам понадобилось, такой дорогой ценою для них самих, достичь этого страшного истребления нашей южной твердыни, и невольно к сердечной боли при этом виде примешивается непреодолимое чувство народной гордости. Грешно, может быть, но как-то чуется, что наше варварство выше их цивилизации; у нас ревнивое чувство народное никогда не доходит до такой беспощадной зависти! Но вот мы своротили за городом на большую дорогу, и мысль перенеслась, слава Богу, в другие времена; теперь мы уже направили путь к другому, давнишнему разрушению, где время, ещё более человека, сокрушило человеческое величество, и где древний мир языческий, вымирая, передал свои хорошие стороны облагороженными христианским учением потомству своему. Херсонес (у наших летописцев Корсунь) для меня не столько представляет занимательности по сокровищам археологии, лежащим, вероятно, в недрах его земли, сколько воспоминаниями тех негромких и не блистательных, но неотразимых успехов, которые сделала здесь проповедь христианская с самого первого века нашей эры, этой тихой проповеди первозванного мученика Христова, которая как будто заглохла и молчала целые века, но, небесная по своему происхождению, не погибла, как нечто земное, но сохранилась в предании немногих чистых душ, передавших её из поколения в поколение. Что это за чувство радости и умиления, стоять среди обломков мраморных 9-го столетия, почти в виду обломков других, вчерашнего дня, с этой вечной красотою моря у ног ваших, с этой вечной красотой неба над вашей головой, и узнать, что эта вечная красота есть и на нашей бедной земле, что она пережила всё это вещественное разрушение, и цветёт и сияет в душе человека, и что вот здесь, на этом заросшем берегу залива было брошено малое (зерно) семя горушично, которое выросло в огромное древо, покрывшее всю русскую землю своей благодатной тенью и научившее беззлобию и всепрощению, с которым русский человек говорит о врагах своих, как говорил намедни адмирал П. на северном кладбище, -- и говорит с искренним душевным убеждением.
Эта красота христианских душ, такая же вечная и чистая, как само море и само небо, здесь сегодня!
Долго мы сидели на развалинах старого Херсонеса, глядя в необозримую, беспредельную даль, где синева моря сливалась с небесной синевой. Уж день склонялся к вечеру, но солнце ещё стояло высоко. Мы сидели на месте, где стояла церковь св. апостолов, почти у Мыса, где, по преданию, св. Андрей апостол причалил к берегам России, где полвека позже, море ежегодно расступалось и зияло над тою точкою своего необъятного лона, куда думали запрятать и утаить свою жертву дикие исполнители римских повелений; но море, как бы отрекаясь от их тяжкого греха, воем и плачем и грохотом бури, взывало к небу о невинной крови и открывало людям нетление святого утопленника. Здесь был брошен прикованный якорем ко дну морскому святый Климент, папа римский, замученный в Инкермане. Семь веков прошло, и здесь же, в Херсонесе, вышли на берег два брата, один из них, скромный отшельник, другой, скромный же по духу, но славный по молве о его учёности и проповеднических подвигах между последователями Магомета. Без блеска, без шума приплыли эти посланцы византийского царя Михаила, для Богословского спора -- с учителями мусульманскими и еврейскими, по просьбе Кагана Хозарского, владетеля земель нынешнего Крыма, где греки занимали только прибрежье. Эти два брата были: Кирилл и Мефодий. Их звали Хозары, и они к Хозарам поехали, но Господь не к Хозарам посылал их, а к многочисленному племени, ещё дикому, разбросанному и размётанному на все стороны востока Европы, начиная от Балканов, племени, к одной из отраслей которого принадлежали сами миссионеры греческого императора. У Хозарского Кагана были данниками разные славянские мелкие народы, населяющие тогда уже большую часть нынешней России, любящие вообще селиться по берегам больших рек, в густых лесах. Так и теперь населяют они постепенно Исикульской край; так и в первые века христианства шли они и селились вдоль Днепра и пробирались до Лимана и до Моря.
Люблю я, в истории, доискиваться этого тайного смысла событий, незамеченного, непонятного для современников, идущих слепо по своей стезе, не подозревая, к какой цели их ведёт Всеведующая сила, открывающая свои пути лишь потомству. Есть много утешительного в этой мысли, и успокаивает она в превратностях и загадках днешнего дня. "L'homme s'agite et Dieu lе mene", -- говорит Боссюет.
Это одно может примирить с бессмыслицей и пустотою стольких волнений и противоречий! В IX веке мало было христиан, даже около таких христианских центров, как греческая колония Херсонеса, -- где уже возвышались великолепные церкви вместо языческих храмов, где мы сегодня могли видеть ещё ясно весь фундамент и капители, и сломанные колонны белейшего греческого мрамора с их крестами и мелкими, прелестно вырезанными каймами, принадлежащие церкви Двенадцати Апостолов. Мало оставалось христиан, однако слово апостольское, внушённое духом, удивившим Иерусалим первой проповедью св. Петра, слово, сказанное на родном языке каждого из пришельцев в Иерусалим, это слово, сказанное здесь Андреем Первозванным на языке бедных дикарей, этот первый к ним призыв Христа передавался ими друг другу, и, около семи веков спустя, кто-то придумал отметить смысл или отрывки этой речи знаками, похожими на руны или письмена.
И вот, оставаясь опять здесь же, чтоб изучить Самарянское наречие для предстоящих прений у Кагана, 27-летний Кирилл, тогда ещё известный под именем Константина Философа, однажды, бродя по берегу морскому, встретил человека "русскою беседою глаголюща", т. е. языком, столь близким к наречию Солуня, родного города Кирилла, что они могли понимать друг друга. Этот человек оказался христианином, а Кирилл, помолившись Богу, стал изучать это славянское наречие и так скоро ему выучился, что греческие жития приписали это чуду. От этого же русского человека св. братья узнали, что есть кое-что записанное из священного писания на их наречии, и он показал им такой список, говоря о том, как забывается и исчезает это учение между ними, хотя отцы их были крещены. Для молодого философа Византийской школы эта встреча, эта речь были откровением свыше. Письмена неполные, без системы, без порядка не могли передать ни звуков языка, ни полного смысла слов, а между тем -- вот люди крещёные тупеют и коснеют в невежестве и лишены возможности распространять истинную веру, за неумением передавать эти истины правильным и прочным образом. До тех пор Кирилл был блистательный оратор, учёный богослов, глубокий мыслитель и, по обычаям и понятию своего времени, выдерживал прения богословские с успехом; но, по-видимому, убеждая некоторых, он не обращал масс ни у Сарацынов, ни у Хозар. Дотоле он был так огорчён своим воспитанием, что, отправляясь в Крым, он уговорил брата ехать с ним, потому что тот лучше его знал славянский язык. Но около Херсонеса его окружили единоплеменники, и при виде их нужд и желаний в нём пробудилась пламенная любовь, неудержимое стремление, неугасимая ревность о взыскании стольких смиренных душ, жаждущих истины, ищущих спасения, и с того дня до последнего его земной жизни все силы, вся крепость его сердца и ума были посвящены обращению и просвещению славян, и с тех пор уже целые народы приведены были ко Христу им и братом его, Мефодием. Вот к кому и куда звал его Господь! Он это понял здесь, на нашей родной земле русской, у берега нашего русского моря; здесь был он призван свыше, и открылся перед ним предлежащий ему подвиг; и первым плодом этой новой жизни был план для составления правильной полной азбуки, приспособляя греческие буквы к славянскому языку смущёнными прибавлениями и изменениями.
Здесь, где мы ныне сидели, любуясь майским вечером, здесь в молодом уме философа зародилась мысль о той письменности, которой мы обязаны бесценным сокровищем богоучения и всеми чистейшими умственными наслаждениями в родной словесности. Здесь же на почве, подготовленной св. Кириллом и Мефодием, возвращаясь из безуспешного набега на Царьград, Аскольд и Дир решились просить крещения. Здесь, наконец, в следующем столетии крестился и св. Владимир и вывез отсюда в Киев книги, священников, учителей и художников, чтоб насадить родной край благочестием и наукой. К месту купели его мы пошли с почтенным и гостеприимным настоятелем нового монастыря. От древней церкви Божией Матери остался только фундамент, который находится в средине новой, гораздо больших размеров, так что следы эти почти не заметны, по крайней мере теперь, когда церковь не отделана внутри. Снаружи тоже она вся обставлена лесами, и нельзя о ней судить. Вообще, так называемая Византийская архитектура церквей мне не совсем по вкусу. Эти круглые, низкие куполы по мне не соответствуют мысли о молитве возносимой, возвышающейся, -- парящей к небу. Мне гораздо больше по сердцу тонкие главки и колокольни наших старых церквей, которые как будто стремятся своими крестами в высь, и глаза и мысль с собою влекут к небу. Эти ново-византийские низкие церкви все больше походят на мавзолеи, и потому, мне кажется, больше к месту на кладбищах. Об этом же храме св. Владимира решительно я не составила себе никакого понятия теперь; может быть, и выйдет очень хорош. Рабочие, каменщики и плотники, строящие церковь, молодцеватый народ, -- все из великоруссов; -- между прочим, и земляки мои из Гжатска, Дорогобужа и Вязьмы -- народ весёлый, бравый, сметливый; бодро и скоро идёт работа. Что ни говори, как ни брани, а ведь царь-народ наши великоруссы! Народ, завоевавший у финского племени весь наш промышленный и торговый восток до Урала, не войной и оружием, а, шаг за шагом, колонизацией и обработкой земли, -- промыслом и проповедью христианской. Меня всегда радует вид этих больших великорусских артелей.
Помолившись, мы отправились на панихиду. До сих пор, самый монастырь состоит из маленькой церкви, похожей на сельскую, и из довольно большого дома, вроде дачи, для настоятеля с братией; только для братии помещения нет, так как не знаешь, в этой серии комнат, похожих на гостиные и на столовые, как устроить кельи для иноков. Через эти комнаты прошли мы в домовую церковь, где опять встретила меня дорогая память, в виде иконы Кашперской Божией Матери -- благословения покойного Иннокентия, любящего благословлять этою именно иконою, которую он и отцу моему привёз из Одессы. Приложившись к ней с тёплой молитвой о милых, я стала к стене к слушанию панихиды; на левую сторону было открыто окно; -- и что за дивный вид расстилался пред глазами! Какие отливы света на розовом небе, какая лучезарная даль! Как тихо и мирно, -- с какою неземною надеждою молилась я, не о мёртвых, но о прежде отшедших в эту бездну света и лучей, где ждут они и куда зовут и нас! -- Я рада, что именно здесь, в этой простой, мирной церкви, далеко от сокрушающих сердце следов опустошения, отслужили мы заупокойную службу о светлой душе Елены Павловны. Да будет свет и мир с этой прекрасной душою!
В Херсонес мы приехали, сестра, П., его маленький сын и я, в коляске-- а морем выехал к нам туда же Николай Р. Отведав вкусного варенья, которым потчевал нас настоятель, по восточному обычаю (он уроженец Молдавии), мы ещё побродили около его дома и с его благословением отправились уже на катере обратно в город. Ветру в городе не было, однако в открытом море оказалась довольно значительная зыбь и даже маленькая качка; но пенистые волны были несказанно прозрачны и блистали буквально синевою сафира, -- и вспомнилось мне другое историческое событие и прелестная баллада Толстого.