Есть же у каждого из нас знакомый или друг в живых, которого особенно почитаем, или особенно любим за его чистоту душевную, за его жизнь беспорочную, и которого молитва кажется нам действительнее и святей собственной молитвы. Есть тоже у каждого из нас хорошие знакомые, товарищи, добрые малые, которым даёшь поручение достать билет в театр, нанять дачу на лето, даже протанцевать кадриль с дамою, сидящей без кавалера на бале; чувствуешь, что его добродушие дойдёт до такого самоотвержения; но в голову не придёт просить его помолиться за нас, хотя он, вероятно, бывает в церкви, и даже молится, вероятно, искренно.
Почему же многие не понимают и возмущаются заступничеством святых, признанных нашею церковью? Не те ли они друзья наши, которых особенно просим молиться? Один раз, как-то давно, в разговоре с Lady Bloomfield, мы коснулись этого верования, и, как протестантка, она очень восставала против этого. Я говорила, что можно не одобрять легкомыслия или недобросовестности, к прискорбию встречающиеся в колонизациях, но исключать возможность для просветлённых душ молиться за земные нет никакого основания, если только признаёшь бессмертие души. Но она всё отвечала "They Sleep" -они спят до дня страшного суда. Меня эта мысль о тысяче-- или миллионнолетнем сне возмущала в мою очередь. Видно, сильно заняла она меня, ибо недолго спустя, во время случившейся со мной болезни, в бреду ли, во сне ли, не знаю, но мне представилась замечательная картина. Какой-то ослепительный свет сиял всюду, такой яркий, и ясный и радостный, что кроме света ничего не видать было мне, но несказанное веселие, ликование, торжество наполняло душу мою; и вот, среди этой светлости, в одной стороне обрисовалось что-то в роде светлейшего, прозрачного покрывала или занавеси, сквозь которую виделись мне светлые же, ликующие лица друзей, недавно умерших, о которых я очень тосковала тогда. -- "Что это?" -- спросила я одного из них. -- "Видите, это прозрачное покрывало? -- был ответ. -- Это всё пылинки света; каждая, сама по себе, атом лучистый, частичка лучей сияющего лица Божия и каждая составляет которое-нибудь из благодеяний ежедневных, не замечаемых вами по своей ежедневности, ниспосылаемых Богом на землю. Это живительный луч солнца, это росинка утренняя; это благодатный дождь; это шелест ветра в густой листве; всё это радости или благословения, и каждому из нас, умерших на земле, даётся радость радовать землю нашу одним из этих малых благодеяний, которые вместе взятые, составляют благоденствие или испытание трудящимся и обременённым вашего земного края, бывшего и нашим. "Отец мой делает, и Аз делаю", -- сказал Спаситель, так и все умершие о Господе деятельны, по Его велению, и покой наш есть спокойствие, а не бездействие души". В такой поэтичный образ сложилась мысль моя в эту болезнь. Во дворце Дожей в Венеции есть картина Тинторетто: "Призвание праведных в царство Божие". В середине изображён Спаситель, сидящий на престоле, а на первом плане огромной картины, внизу и с боков и повсюду, множество человеческих фигур, неудержимым полётом стремящихся к Нему. Что за быстрое движение, что за радостные лица, какое их неисчислимое множество, и какое единство в этом стремлении к одному средоточию: Христу! И чем дольше вы смотрите, тем больше лиц отделяются от групп и выступают перед вашими глазами: точно как бывает со звёздами на ясном небе ночном.
Ты впивайся в них очами
И увидишь, что вдали
За ближайшими звездами,
Тьмами звёзды в ночь ушли;
Вновь вглядись, и тьмы за тьмами
Утомят твой робкий взгляд:
Все звездами, все огнями
Бездны синие горят.