Эта картина вдруг вспомнилась мне; но живее всякой картины зароились в сердце все светлые души милых моих, все геройские души падших здесь, -- все великие, святые души первых мучеников здешнего края -- и сам иерарх, принявший слово Божие от апостола Петра, присланный сюда Господом возделать ниву, где было уже брошено семя другим апостолом, братом Петра.
С этой великолепной картиной пред мысленными очами, я пошла в самую церковь, где служили вечерню. Это тоже пещера, но с расписанными и позолоченными стенами и сводами (уже после крымской кампании). Здесь, как на каждой странице всеобщей истории, встречаем ту же свободную волю человека, слепо исполняющую высшую волю, когда воображаете даже, что она ей противоборствует. Климент, сосланный из Рима за распространение христианства, вносит с собою в богатые колонии приморья ту самую веру, которую римский цесарь хочет искоренить. Работа, тяжёлая для старца, не истощала нравственной силы изгнанника и, высекая камень на постройки язычников, он с товарищами, осуждёнными на ссылку с ним, устраивал в оставшихся от вывозимого камня углублениях престолы и жертвенники; -- и создавались в пещерах Тавриды новые римские катакомбы!
С каким умилением молишься в этой маленькой церкви, думая о времени, когда преследуемые христиане со своим старцем пастырем здесь собирались для молитвы вечерней, как собралися мы теперь, и тихое пение клира слышалось, быть может, издали, неведомой, странной гармонией какому-нибудь проезжавшему мимо римскому всаднику, или греческому эпикурейцу, бродящему на закате солнца по ущельям Инкерманских гор.
Везде повторяется это великое таинство совершающегося исторического всемирного кризиса, так невидимо и неведомо большинству людей, даже тем, которые мечтают, что они управляют судьбами человечества. И везде и всегда простые, детские души, презираемые мудростью века, понимают и принимают в себя глагол будущего, и на них строится обновлённый мир, и из-за них милует Господь весь народ, как помиловал Израиля ради семи тысяч верных, скрывающихся в пещерах, как здесь, когда пророк Илья отчаивался в спасении развращённого Царства.
Конечно и теперь, такая же оклеветанные, осмеянные нашим гордым развратом, или скрытые от нас чистые и крепкие души страдают, молятся и трудятся, и ими-то стоит наша земля.
Не такие ли это были души тех, которые здесь, в двух шагах от Киновии были сброшены тысячами с крутых высот в ущелье, и погибли от людской ненависти и злобы, от легкомыслий и нерадений людских в день 24 октября, в день, посвящённый иконе, которую простолюдины зовут "Скорбящею Божиею Матерью".
Увы! Здесь невольно мысль обращается к современным страданиям даже от святой памяти страдальцев древних.
Всего 5 лет святый Климент здесь работал и священнодействовал. Слава о его святости и многочисленность обращений опять раздражили дряхлеющее язычество; доносы были отправлены в Рим, и скоро император Траян (один ещё из хороших императоров) велел его казнить.
За распространение христианства Климент, епископ римский, сослан далеко в каторгу, а там он вторично совершает то же преступление. Разумеется, некоторые, доносившие против него, обрадовались приговору и спешили исполнить его ревностно, замучив Святого старца. Но он имел много последователей, учеников, сообщников. У христиан был обычай восточный, хоронить тела усопших, молиться у их гробов. Надобно было помешать такому соблазну; море же близко. Они, вероятно, не в Инкермане, а в многолюдном, богатом, языческом Херсонесе исполнили приговор, совершили казнь. Старца они решились утопить и, для большей уверенности, что пойдёт ко дну, привязали тяжёлый якорь к телу. Оно не могло уже всплыть и достаться опять в руки христиан[3]. Но не по силам человеку изменить волю Божию. Каждый год совершалося непонятное явление на этом месте. На несколько дней сряду расступалось море и открывало глазам всех нетленное тело, прикованное якорем ко дну. Столетие проходило за столетием; ежегодно 25 ноября расступалось море, и прибрежные жители с изумлением и страхом смотрели на чудного старца, покоящегося, как бы на ложе сна, в глубине моря. Потом, весь город крестился, и уже с благоговением и любовью притекали толпы христиан радоваться и молиться, глядя на чудесное сохранение тела и на чудное знамение расступающегося моря; но высвободить мученика и поднять со дна не умели, или не приходило на мысль.
Семь веков минуло с 25 ноября 101 г. по Р.X., когда замучен был Святый Епископ и, наконец, знамение прекратилось. Но предание ещё живо сохранялось, и место было всем известно, где покоились мощи, когда, полвека спустя, суждено было св. Кириллу и Мефодию прийти в нынешний Крым.