Во время их посольства к Хозарам, они узнали о предании этом, и настроили местного архиерея Григория просить благословения патриарха открыть мощи Святого. Уже на возвратном пути своём они, вместе с архиереем и привезённым им из Царьграда клиром св. Софии учинили крестный ход к тому месту, где в течение стольких веков совершалося чудо. Полные благоговения, в твёрдом упоении, что настал предназначенный Богом час прославления мученика, шли они с пением песней духовных и псалмов, и чистый, сияющий воздух оглашался теми чудесными звуками церковных гимнов, которые должны были (столетие позже) очаровать послов Владимира, сказавших: "Мы не знали, на земли мы, или слышим пение ангелов".
Весь день молились братия и епископ и сопровождающие христиане, прося Господа открыть им желаемое. Но на этот раз море не отступало. Гладким зеркалом, неподвижно покоилось оно, и только неисчислимые переливы света испещряли ровную поверхность его. Солнце уже садилось, и нарождающийся месяц тонким кольцом своим поднялся на алом горизонте.
Утомлённый клир умолк[4]. Не принял Господь их молений! Однако не усумнилися братья; ожиданное чудо не совершилось, но они знали, что всесильна молитва веры, и что там, где по-видимому отказывается в давно желанной помощи, неожиданно обретается просимое, еще более чудесным образом. Отдохнув немного, они сели в лодку и отдались течению волн, куда направит Бог. Месяц уже зашёл; прозрачно-тёмная, южная ночь окружала их; только миллионы звёзд горели ясно над головами, и тихо качала их морская зыбь. Время шло; уж высоко сияла Кассиопея, уже плеяды поднимались на небосклоне из-за холмов, полночь настала глубокая. Терпеливо, в непоколебимой вере, без тени сомнения ждали и молилися братья... Что там светится на водах? Не звёзды это купаются в море, не небесное сияние отражается в нём? -- А будто под водою горит что-то и сквозит ровным, тихим светом луны. Взялись они за вёсла и стали грести к этой светящейся точке. Всё светлей и светлей разгоралась она и росла, и лучами окружалась, и вот видят они выплывший на воду светлый лик прекрасного старца; весь в сиянии лучей несётся к ним навстречу. Терпение, смирение, любовь их достигли цели, и само море тихо и любовно, как на руках друга, принесло Святые мощи и передало их на руки братьев, будущих Апостолов наших. Загорался восток, когда воротились они на берег, и с умилением, с радостью, и с великой торжественностью перенесли честные останки Святителя, и положили их в церковь св. Апостолов, обломки которой ещё видны в Херсонесе до сего дня.
Так рисуется мне день тот и ночь, когда св. Кирилл и Мефодий обрели мощи св. Климента папы, и впоследствии возвратили их Риму[5]. Ни в Инкерманской пещерной церкви, ни в прилегающей к ней пещере нет ни иконы, ни надписи, напоминающей о просветителях славян. Увы! И в лике Святых мы предаём забвению тех, к кому должны бы питать наиболее благодарности и любви!
Времени было у нас мало, да и сил не хватило б, чтобы ходить по Киновии в другие пещеры, или в саду.
Помолившись и поставив свечу перед иконою Священно-мученика Климента, мы прошли опять мимо фонтана и поехали на поле битвы, или, лучше сказать, мимо мест, где дралися, к позиции англичан, где вышли у монумента, ими поставленном. Слишком больно вспоминать о всех ошибках, о всех потерях в сражении при Инкермане[6]. Английская позиция была в наших руках, но распоряжения были так дурны, что всё было сделано не в своё время, и наконец мы стали стрелять в своих, а Горчаков и Липранди пропустили без бою Боске с французами на выручку англичан.
Canrobert на коронации в Москве говорил, что когда Lord Raglan спросил:"Что он думает о их положении?",он отвечал: "Милорд! Я думаю, что это сражение вполне проиграно". Но в это время Боске, увидев, что диверсии не будет со стороны Горчакова, не ожидая особых приказаний, бросился к английским позициям, -- и мы были опрокинуты, отбиты окончательно. Несколько дней спустя[7] началась двухдневная, свирепая буря, которая сорвала палатки, отбросила англо-французские корабли от берега (некоторых, кажется, разбила) и оставила союзников без подвоза от флота, а у англичан снарядов было мало, и нечем было стрелять. - "Если б вы ударили в это время, -- говорил французский фельдмаршал отцу моему, -- вы б нас перебили или взяли в плен замёрзших, голодных и, можно сказать, обезоруженных, ибо не было пороха и патронов у англичан, да и у нас мало".
Можно ли было нам самим двинуться так скоро после сражения? Одни уверяли, что можно было, другие -- что нельзя. Верно только одно, что мы ничего не сделали, и англо-французская армия успела оправиться, их корабли тоже, и всё было у них в порядке опять через 4 -- 5 дней.
А море моё дорогое, всё же постаралось о нас, и вреда поделало не на шутку врагам; да в прок не пошло! Разговаривая около этого времени с бедным Г., который отчаивался в возможности спасти Севастополь, я ему как-то сказала: "Да в таком правом деле, как наше, разве не надеются на Бога?" -- "Ах, помилуйте, -- отвечал он с нетерпением, -- ведь Бог делает всё, что может, да мы не пользуемся ничем"[8].
Ах, тяжело всё это вспоминать! И, сидя у монумента, слушая рассказ Перелешина, в виду всех этих местностей, где наши гибли ни за что, так наболело сердце, что хуже было, чем в самом Севастополе.