-- Хочь тутъ помереть! свободно вздохнувъ подумалъ онъ,-- лишь бы не тамъ, не съ жидомъ!
Въ новомъ убѣжищѣ было въ самомъ дѣлѣ много лучше: снѣгъ давалъ извѣстную теплоту, которая не отзывалась запахомъ крови; а перемѣна положенія, возможность расправить члены, работа рукъ, ускоренное обращеніе крови -- все это вмѣстѣ подняло духъ Левки. Когда отъ утомленья онъ пересталъ грести снѣгъ, то его охватила какая-то пьяная радость, вскорѣ перешедшая въ дремоту; но прежній инстинктъ опять подсказалъ ему, что дремота эта не къ добру ведетъ -- и опять человѣкъ-убійца сдѣлался кротомъ-снѣгоройкою.
А часъ уходилъ за часомъ. Слишкомъ полсутки уже находился Лёвка подъ снѣгомъ; не разъ отъ радости переходилъ онъ къ отчаянію, терялъ надежду какъ-нибудь выбраться изъ своей могилы; ужасъ заживо-погребеинаго отнималъ у рукъ силу... Но мало-по-малу снѣгъ сталъ менѣе крѣпокъ, болѣе рыхлъ -- и вдругъ, когда Левка вовсе не ждалъ того, большая куча снѣга осѣла съ легкимъ шумомъ -- и онъ увидѣлъ надъ собою сѣрое утреннее небо, которое глядѣло мирно и скромно, словно ни въ чемъ неповинное, и не бросало уже на землю нескончаемый рой бѣлыхъ хлопьевъ.
Левка почувствовалъ себя спасеннымъ; радость его была такъ безумна, что онъ не выразилъ ее ни словомъ, ни жестомъ. Выскочивъ изъ снѣга, стоялъ онъ недвижимъ какъ камень, пока первая мысль прошла его голову... она была -- о Грушѣ.
Только вечеромъ появился Левка въ поселкѣ; вмѣсто трехъ съ нимъ были двѣ лошади: коренникъ палъ за версту отъ избы -- славная лошадь, которую Грушинъ отецъ вспоминалъ всю свою жизнь.
Привезъ Левка съ собою кое-какую поклажу; онъ крадучись уложилъ ее въ сараѣ, подъ сѣномъ, такъ что самый опытный взглядъ не замѣтилъ бы спрятаннаго... Видно, не даромъ провелъ Левка время отъ ранняго утра, когда вышелъ изъ подъ снѣга, до вечера, когда повелъ въ избѣ разсказъ о томъ какъ,-- здавъ проѣзжаго "обратному", а не "дружку", котораго не засталъ,-- онъ цѣлые сутки плуталъ въ степи, подъ пургою....
VII.
Банкротство.
-- Да что вы безпокоитесь за ваши деньги? говорилъ съ мнимо-презрительной гримасой Борисъ Маркычъ коллежскому ассесору Карлу Ѳедоровичу Штерну, жирному нѣмцу съ крашеными волосами, который изъ аптекарей обратился въ ростовщика, бравшаго проценты по аптекарской таксѣ, т. е. не менѣе пяти на сто въ мѣсяцъ.
-- Мнѣ мои тенги нушно! сурово отвѣтилъ Штернъ.-- И другова слышать не шеляю.