Левка всѣ эти шесть часовъ проспалъ. Не произведи онъ своего убійства, при которомъ онъ такъ усердно трудился мышцами,-- онъ заснулъ бы навѣки, потому что замерзъ бы навѣрное. Но слишкомъ сильно волновалась кровь его передъ сномъ, слишкомъ напряжены были нервы, да притомъ очень ужь неудобно сидѣлъ онъ свернувшись калачикомъ во время сна своего,-- и но этимъ случайнымъ причинамъ онъ проснулся въ пору, пока могъ еще работать мозгомъ и членами, уже чувствовавшими непріятную тупую боль.
-- Гдѣ я? подумалъ Левка, ощупывая пальцами свое сидѣнье.
Надъ собою -- онъ нашарилъ кошму, подъ собою -- шубу и чьи-то ноги.
-- Гдѣ я? подумалъ онъ опять и захотѣлъ приподняться, выпрямиться или покрайнѣй мѣрѣ вытянуться.
Сдѣлать это -- было невозможно: какая-то тяжесть давила его книзу.
Вспомнивъ, что всегда у него въ карманѣ находились сѣрянки для трубки, Левка какъ-то вытащилъ одну изъ нихъ и шаркнулъ ее о грудь. Спичка вспыхнула.
Въ освѣщенномъ такимъ образомъ склепѣ, взоръ Левкинъ прямо упалъ на трупъ еврея. Были видны только шея увязанная платкомъ, вдавленная грудь и часть ногъ; все это въ разныхъ мѣстахъ покрывалось лужею темно-красной запекшейся крови, которая оледенѣвъ стала еще ужаснѣе, еще возмутительнѣе. Не Левка, а другой, болѣе спокойный зритель могъ легко подмѣтить, какимъ широкимъ ручьемъ стекала эта кровь во всѣ углубленія, и какъ одинъ ея слой былъ уже камнемъ, когда на немъ осаживалась волна новаго кровннаго потока.
При этой страшной картинѣ Левка живо вспомнилъ свое страшное дѣло; волосы его стали дыбомъ; онъ хотѣлъ вскрикнуть, но въ гортани не нашлось звука...
Спичка догорѣла и потухла. Снова настала темнота, съ одинаковою любовью покрывшая молчаливую жертву и безмолвнаго убійцу... Страхъ вольно ходилъ по степи, которую злобно волновала пурга; ужасъ воромъ таился въ кошевѣ подъ кошмою, гдѣ Левка сидѣлъ на ногахъ имъ убитаго старика... Рвался Левка изъ этого полутеплаго убѣжища въ холодную степь; онъ самъ хотѣлъ бы замерзнуть, чтобы не помнить представившагося ему зрѣлища, онъ охотно помѣнялся бы ролями съ растерзаннымъ мертвецомъ,-- но бѣдныя его усилія и желанія были напрасны: пурга намела на кошеву гору снѣга, словно устраивая даровой мавзолей заживо-погребенному Левкѣ.
Человѣкъ инстинктивно борется со смертью; не разумъ, а какое-то темное чувство подсказываетъ ему тысячу средствъ выбраться изъ бѣды; по пословицѣ, утопающій хватается за соломенку; бритва не настолько глубоко входитъ въ горло самоубійцы, чтобы сразу покончить горемычное его существованіе; рука дрожитъ, поднося дуло ко лбу или къ сердцу,-- и часто пуля, въ нихъ направленная, проходитъ далеко стороною. Такъ же, вслѣдствіе какого-то неяснаго, ему самому непонятнаго чувства, вытащилъ Левка изъ кармана ножъ; съ какой-то невыразимою поспѣшностью сталъ онъ вырѣзывать имъ въ кошмѣ широкое отверстіе... Работа подвигалась медленно, но все шла впередъ, и черезъ часъ Левка уже вырѣзалъ такой кусокъ, что свободно могъ просунуть въ него обѣ руки съ локтями. Какъ кротъ началъ онъ тогда грести черезъ дыру снѣгъ въ кошеву, чтобы прочистить себѣ путь къ верху. Отверстіе становилось больше и круглѣе; онъ наконецъ, приподнялся -- и очутился какъ бы въ снѣговомъ колоколѣ.