-- А Груша? невольно, моментально пришло Левкѣ въ голову.-- Ей что сказать про вещи?... Развѣ взять ихъ?-- равно жидъ пропадетъ.
Въ мозговой дѣятельности человѣка существуютъ странныя явленія, которыя и наука отказывается объяснить, опредѣлить, указать ихъ источникъ, формулу процесса и постоянный образъ. Человѣкъ иногда -- повидимому -- мыслитъ, даже дѣйствуетъ на основаніи мимолетно-запавшей ему идеи; но онъ не сознаетъ, почему эта идея вдругъ появилась, выросла и -- помимо воли его -- руководитъ его поступками. Это не сумасшествіе, но тѣмъ не менѣе запавшая идея не идетъ рука объ руку съ волею: человѣкъ роковымъ образомъ совершаетъ извѣстный рядъ дѣяній, тогда какъ установившееся въ немъ сознаніе желаетъ ряда дѣйствій совершенно противуположныхъ. Почему, иногда, въ сильнѣйшій морозъ, у человѣка рождается мысль -- взять въ руки кусокъ валяющагося льду, тогда какъ въ умѣ живетъ сознаніе, что подобное дѣяніе только увеличиваетъ сумму непріятныхъ ощущеній, порождаемыхъ холодомъ? Психологія указываетъ на подобные факты, но смыслъ ихъ она еще не разъяснила.
Левка прежде самъ смѣялся надъ желаніемъ Груши украсть у жида приглянувшіяся ей вещи, воровство вообще было противно его нравственной природѣ; но тутъ, въ степи, при ревѣ бури, за шагъ до смерти, онъ думаетъ такъ же какъ Груша. Его осыпаетъ снѣгомъ, его пронизываетъ вѣтромъ, онъ коченѣетъ, его пригнетаетъ ужасъ окружающаго... а въ мозгу его гнѣздится и разростается мысль не о томъ только, чтобы украсть вещи у жида, оставивъ жида погибнуть въ степи,-- но о и томъ, что жидъ, пожалуй, какъ нибудь спасется, что для вѣрнаго владѣнія вещами ему необходимо совсѣмъ избавиться отъ жида... хоть убить его... Кто дастъ отвѣтъ -- почему?... И вотъ Левка отдернулъ ногу, которую хотѣлъ занести на лошадь; онъ поворачивается къ кошевѣ, обѣими руками ухватываетъ кусокъ оглобли и съ яростью, съ какимъ-то наслажденіемъ бьетъ имъ по кошмѣ, подъ которою лежитъ Маркъ Исаичъ.
Изъ подъ кошмы раздается вопль, пронзительный, способный каждаго хватить за душу. Конвульсивно вытягиваетъ старикъ свою голову изъ поледенѣвшаго покрова -- голова эта разбита, но въ ней сохранился еще инстинктъ жизни; сжатыя руки еврея выдвинулись передъ лицомъ, какъ бы защищая его; гортань глухо издаетъ какіе-то стоны мольбы... Но Левка еще яростнѣе наноситъ ударъ за ударомъ... Уже черепъ раскололся, мозгъ разметанъ и смѣшался съ снѣгомъ, а Левка все бьетъ... Впрочемъ онъ въ этой теми не видитъ разбитой головы, при этой бурѣ не слышитъ стоновъ -- онъ бьетъ и бьетъ, словно визгъ пурги подзадориваетъ его...
Наконецъ, руки утомились... Левка остановился. Крупныя капли теплаго пота падали съ его лба и разносились вѣтромъ. Трудно было опредѣлить, что выражали его глаза: въ нихъ не было мысли... Они тупо глядѣли впередъ, словно все утомленье происходило только отъ какого-то усиленнаго физическаго труда, вродѣ рубки дровъ... Но случайно распахнулась яга -- и холодный, пронзительный токъ охватилъ Левку.
-- Ну, а вещи? мелькнула ему мысль при этомъ.
Какъ прежде, машинально полѣзъ онъ подъ кошму. Тихо и тепло было тамъ, точно въ избу со двора войдешь. Левка почувствовалъ себя такъ хорошо, его разобрала такая лѣнивая нѣга, что онъ былъ не въ силахъ шарить, объискивать, соображать -- и даже жида, на ноги котораго пришлось ему сѣсть, онъ не выбросилъ, а прижавшись на корточкахъ, плотно укрылся кошмою, и тихо, незамѣтно скоро уснулъ.
VI.
Подъ снѣгомъ.
Прошло около шести часовъ. Пурга, то ослабѣвая по временамъ, то усиливаясь, злилась, словно старая, скверная, сумасшедшая баба.