-- Сказано, баба! говорилъ онъ самъ себѣ.-- Волосъ дологъ, а умъ коротокъ... Украдь!... будто за это нашего брата по шерсткѣ гладятъ... Мало, что-ли, кто воруетъ -- по этапамъ дни считаетъ... Нашла вора!.. Тутъ, замѣсто свадьбы, да къ засѣдателю на исповѣдь справадютъ: не хотишь-ли молъ, Левъ Иванычъ, съ нимъ компанство завести... Придетъ же въ умъ шаль такая, прости Господи!... Жидъ... а что жидъ?
Задумался Левка о жидѣ. Не безъ зависти вспомнилъ онъ о томъ, что вонъ-молъ и старый чортъ -- жидъ этотъ, а добра всякаго, что есть у него, на поселокъ цѣлый хватило-бы... Двадцать тысячъ не шутка, не мутовку облизать,-- бурунъ денегъ!.. Будь молъ у меня капитулъ такой -- Груша небось къ купцамъ не лѣзла бы, къ чиновникамъ по морозцу сорокой не бѣгала бы...
-- Эй, вы соколики, други милые! крикнулъ Левка на лошадей, въ раздумьѣ и въ темнотѣ не замѣтивъ, что пурга замела дорогу и лошади, побредя на удачу, пошли въ снѣгъ по-брюхо.
Тройка, ободренная гикомъ ямщика, рванулась раза два, но только еще глубже погрузилась въ рухлую кучу -- и стала.
-- А язви васъ! выругалъ ее Левка, слѣзая съ кошевы и розыскикая дорогу, которая оказалась саженяхъ въ пяти вправо.-- Ну, дьяволы этакіе! продолжалъ онъ шельмовать неповинныхъ лошадей, вытаскивая на торный путь. Бѣдный коренникъ, получивъ нѣсколько ударовъ кулакомъ по мордѣ и словно отрезвившись, живо двинулся дальше, видимо радуясь, что подъ нимъ снова оказалась твердая почва.
-- Вотъ планида какая! сталъ размышлять Левка далѣе, когда кошева, то врѣзываясь въ снѣговыя насыпи, то попадая въ нырки, покачивалась изъ стороны въ сторону,-- ты, значитъ, на морозѣ пастью снѣгъ лопай, а парховъ сынъ, закутавшись съ богачествомъ своимъ, дрыхать будетъ; ты значитъ хочь безъ рукъ, безъ ногъ въ степу здыхай, а его, жида, на станокъ тащи.
Лошади опять сбились; развернувшаяся пурга волновала степь, словно море; волны снѣга съ воемъ носились съ мѣста на мѣсто; колокольчикъ пересталъ звякать. Левка потерялся и началъ что мочи дергать возжами направо и налѣво, нещадно стегать коренника и пристяжныхъ; но тѣ -- даже отлягиваться не могли: такъ они загрузли. Только, послѣ нѣсколькихъ ударовъ, коренникъ сильно наклонился на оглоблю -- и она разлетѣлась надвое.
-- Ну, конецъ пришелъ! въ отчаяніи порѣшилъ Левка и заплакалъ; слезы его тотчасъ же оледенѣли.
Прежде всего, онъ безсмысленно захотѣлъ бросить все: и лошадей, которыхъ всегда любилъ и холилъ, и кошеву, и -- главнымъ образомъ -- жида, который сладко спалъ, тогда какъ тутъ гибнуть приходилось. Левкѣ казалось, что его муки будутъ, такимъ образомъ, отомщены: я-молъ уйду, а жидъ замерзнетъ. Но потомъ Левкѣ стало жаль лошадей, да и созналъ онъ притомъ, что не выйдти ему изъ степи: гдѣ путь? куда брести?
Порѣшивши такъ, какъ ни мѣшали ему огромныя мѣховыя рукавицы, онъ съ трудомъ отстегнулъ пристяжныхъ и выпрягъ коренника, при чемъ машинально положилъ подъ-мышку обломокъ оглобли. Освободившись отъ хомутовъ, лошади стали осторожно выбираться изъ снѣгу. Левка занесъ ногу на лѣвую пристяжную, юркую киргизскую лошаденку, лучше другихъ ходившую подъ верхъ.