Въ ту же ночь Левка и Груша были арестованы и увезены въ сосѣднее село, гдѣ ихъ разсадили по разнымъ каталажкамъ, т. е. темнымъ, грязнымъ поморкамъ, исполняющимъ роль сельскихъ мѣстъ заключенія. Въ избѣ "дружка" Витольдъ Викентьевичъ сдѣлалъ тщательный обыскъ, но не нашелъ чего-либо подозрительнаго, могущаго служить уликою.
Начались допросы. Груша заявила сначала, что она ничего не знаетъ о какомъ-то жидѣ, про котораго ее спрашиваютъ, что никогда она не видѣла этого жида и что онъ у нихъ не останавливался; но когда Цвѣтинскій далъ ей очную ставку съ отцомъ и матерью,-- непонимавшими, зачѣмъ нужно скрывать о проѣздѣ купца,-- то Груша, не видя возможности дальше запираться, призналась -- какъ въ томъ, что жидъ дѣйствительно проѣзжалъ и подарилъ ей кольцо, такъ и въ томъ, что онъ уѣхалъ съ Левкою; но что сдѣлалъ послѣдній съ проѣзжимъ -- она не сказала: знать-молъ не знаю. Такъ какъ жена на мужа не доносчица, то она получила покой, тѣмъ болѣе что ревмя-ревѣла и увѣряла въ своей невинности.
Витольдъ Викентьевичъ принялся за Левку и, допрашивая его, началъ мало-по-малу положительно выходить изъ себя: хоть колъ теши ему на головѣ -- молчитъ. Что преступленіе было безспорно совершено имъ, а не кѣмъ-либо другимъ, и что косвенныхъ уликъ (признанія отца, матери и Груши) было вполнѣ достаточно для безошибочнаго юридическаго его осужденія -- это Цвѣтинскій понималъ хорошо; но, не имѣя признанія обвиненнаго, онъ злился до крайности, потому что не достигалъ существа своей цѣли: не зналъ -- гдѣ убитъ Гершевичъ и куда дѣвались бывшія съ нимъ деньги, о которыхъ говорилось въ письмѣ, написанномъ Азикомъ отъ имени убитаго. Денегъ этихъ было, какъ утверждали, много, около трехсотъ тысячъ; Витольдъ Викентьевичъ въ умѣ своемъ уже порѣшилъ какъ ихъ распредѣлить и какой пай ирійдется на его долю,-- но вотъ преступникъ нашелся, а денегъ нѣтъ и нѣтъ!
-- Каковъ мерзавецъ-то! въ волненіи говорилъ Цвѣтинскій своему письмоводителю,-- съ этимъ быдломъ ничего не сдѣлаешь. Шарь по всей Барабѣ -- гдѣ онъ убилъ... Какъ столбъ какой, каналья, уперся!
-- Селедочкой бы накормить его, скромно замѣтилъ собесѣдникъ.
-- Это пытка, это -- по закону нельзя.
-- Да вѣдь, Витольдъ Викентьевичъ, не сидѣлъ же онъ три дня,-- развѣ это больше?
-- Не больше, но онъ стоялъ все -- потому что я допросы дѣлалъ, такъ не сидѣть ему въ моемъ присутствіи... а то селедка!
-- Однако онъ не признается.
-- Въ томъ и злость!... Что мнѣ являться съ пустыми руками... Вѣдь я ему, мерзавцу, охотно позволилъ бы бѣжать -- лишь бы сказалъ -- гдѣ деньги?