Лихутин вспомнил, что чахоточный художник говорил о какой-то интересной даме, виденной телеграфистом. Может быть -- та же самая.
-- Нанимает, -- продолжала Онечка и отошла к двери, взялась худенькой загорелой рукой за притолоку и стала качаться на одной ноге. -- Только папаша не очень торопится... И она желает, чтобы весь балкон для нее; а этого нельзя. Хотела еще побывать. И одевается же! Только в полу-трауре... в сером... с белым. Кружева какие! Святители!
Она порывисто вдохнула в себя воздух и, оправивши на лбу полотенце, спросила:
-- Больше вам ничего не нужно, господин?
-- Ничего... Только вот что Онечка, -- он в первый раз так назвал ее. -- Зовите меня по имени и отчеству.
-- Я не знаю как.
-- Владимир Павлович -- меня зовут.
-- Хорошо! -- звонко выговорила Онечка и выскользнула из полуотворенной двери.
Кофей был сварен старательно и сливки недурны, что здесь -- большая редкость. Лихутин медленно глотал из хорошенькой чашки старого саксонского фарфора, с тонкой трещиной и облезлой позолотой.
Ему не хотелось двигаться. Тут было прохладно и уютно. Он мог выйти на террасу, закурить сигару и докончить, за один присест роман в желтой обложке.