У самого края, где выровнялись кипарисы и тень лежала длинным поясом, Лихутин опять присел, прямо на траву.
Он мог так оставаться здесь сколько ему угодно, без всякой заботы, без малейшего принуждения, не желая подчиняться петербургским привычкам, не стыдясь нисколько того, что он ничего не делает и не желает делать; а просто дышит, нежится, чует трепетанье природы, смотрит на море, смотрит в небо, никуда не спешит, ничего не боится.
Тридцать восемь лет прошли скоро, обидно скоро. Он уже -- особа четвертого класса. Крупный чин подобрался также незаметно и докладывает о том, что молодость, несомненная и неподдельная, уже позади, хотя количество лет и позволяет еще считать себя "далеко не старым мужчиной".
Упрекать себя -- не в чем. Он лучше, разнообразнее и честнее, и содержательнее прожил эти почти двадцать лет, с выхода из университета, и по "сей день". Не тоскливую лямку чиновника тянул он. В ученые он не метил; но ему удалось, с первых же шагов на службе, приписать себя к работе более живой и серьезной. Ему давали время читать и набираться сведений, его "пером" скоро стали гордиться в его ведомстве, ему не мешали печатать в журналах этюды по экономическим и социальным вопросам, у него уже есть почтенное имя, хотя многие этого не знают и думают, что он -- чиновник, каких сотни состоят "при". Сколько командировок имел он внутрь страны, сколько дельных и "честных" докладных записок составил он в последние годы и сколько проектов и мероприятий были прямо вызваны его отчетами и записками.
И он все это делал с убеждением, без суетности, не для выслуги, не для того, чтобы сразить своих сослуживцев назначением на "пост". Ему, не дальше, как к новому году, предлагали пост в провинции. Он отказался. Нигде не будет он так независим, нигде нельзя и работать с таким сознанием, что делаешь дело. Вот уже более года, как он -- член двух комиссий и в его знаниях, опыте, солидности и беспристрастии безусловно нуждаются. И дело все прибывает.
Кабинетная работа последней зимы сказалась общим недомоганием. Никогда он не лечился, не любил даже разговоров о здоровье; но тут сам зачуял, что пора уходить от преждевременной петербургской старости.
Зеркало, впервые, отчетливо подсказало, что так нельзя, что надо, по крайней мере месяца на три, на четыре -- ничего не знать, кроме бодрящих ощущений природы и своего -- пущенного на вольную волю -- организма.
В Крым попал он в первый раз -- и в пору ликования весны.
II
Живет он здесь вторую неделю. Неизменно -- каждый день -- свет, тепло, море, горы, пышная растительность парка -- радуют его и гонят, с раннего утра -- вон, "в природу".