Но ведь и он не старик. Между ними -- каких-нибудь десять лет расстояния. Теперь только она и готова для страсти. А он?
Стыдливое чувство опять подкралось к нему.
-- Марья Вадимовна, -- тихо говорил он, наклонившись к ней через столик, -- вы должны быть счастливы тем, что сохранили жажду жизни нетронутой... Ваше замужество...
-- Застраховало меня? -- спросила она, сдерживая смех. -- Да, вы правы. Но это нелегко. Знаете, я вам что скажу, Владимир, Павлович, я почти десять лет прожила по книжке.
-- По книжке? -- переспросил он и громко рассмеялся. -- Все равно -- что я.
-- Неужели?
-- Уверяю вас.
-- И вы признаетесь в этом? Как? С сожалением?
-- Я, мужчина, я несу всю вину. Вы играли страдательную роль.
-- Не хочу поминать лихом свое замужество, -- сказала она серьезнее. -- Может быть, и хорошо, что я прожила по книжке. Я очень много читала без разбора; наши журнальные серьезные статьи -- скорее, как урок. Я ведь вышла из института с шифром. Привычка первой ученицы. Зато с увлечением -- романы... всякие, всего больше старые, нынче забытые. На них я очень долго сидела и они меня держали в особом воздухе, выводили передо мною стену. Сердце и рвалось, голова горела, воображение колобродило, но кругом, в губернии, как называла наш город моя горничная Даша, любовь, страсть, увлечение -- все это было так низменно и грязно, что я года через два-три, волей-неволей, должна была распознать, что вокруг меня делается. До излияний со мною не доходили: я, по мужу, занимала такое положение... И я никого не вводила в свою душу, ни молодых женщин, ни молодых людей. Никто не знал, какая во мне хоронилась Индиана.