Лихутин не отводил от нее глаз.
-- Как будто этого мало? Красота и свобода?.. Это все, Марья Вадимовна.
Они говорили уже как старые знакомые, почти как приятели. За обедом он многое узнал. Муж ее болел около года, умирал томительно, мучил и себя и ее. Она не жаловалась; но все это не трудно было понять. Свое имение он ей оставил в пожизненное пользование. Детей у нее нет. Все десять лет своего замужества она прожила в одном и том же губернском городе, куда попала, тотчас по выходе из института, в местные сановницы, принимала, танцевала, играла в карты, читала, -- но не жила.
И на это она ему не жаловалась, но так выходило из того, что она рассказала про себя. Мужа она боялась, уважала, подлаживалась к нему; но любви не знала.
Когда, полчаса назад, они поднялись на крышу и, прежде, чем присесть к столику, стояли у перил -- у него на губах был вопрос:
"Да разве вы жили"?
Но его удержало стыдливое чувство. Он сейчас же подумал:
"Точно у Гончарова: Гайский и вдова Беловодова".
Но сам-то он точно жил? Гайский, по крайней мере, хоть гонялся за поэзией и красотой; а он даже не пробовал испытать подобие увлечения: обжечься обо что-нибудь.
Теперь, после таких возгласов этой женщины, где жажда радостных ощущений задрожала свободно и смело, ему нечего проповедовать. В ней бьется каждая жилка. Молодость брызжет из нее. Ей не больше двадцати восьми лет, а на вид и того не дашь.